Русское общество и армия в эпоху реформ Александра II

Военные преобразования Александра II, совершенно изменившие облик Армии, явились одной из составных частей всех реформ Царя-Освободителя. Раньше, чем приступить к их изложению, нам необходимо напомнить в общих чертах сущность этих реформ, дав краткую характеристику и русскому обществу в том виде, в каком оно сложилось в середине XIX века.
Великие политические события первой четверти столетия, расцвет русской словесности во вторую вызвали могучее движение умов в тогдашнем обществе и вообще читавшей и мыслящей России. Этому способствовало и развитие среднего и высшего образования, понемногу становившихся общедоступными. Результатом такого обширного интеллектуального процесса явилось создание нового, как бы внесословного класса интеллигенции. Явление это было в высшей степени характерным и ярко подчеркивало огромную разницу между русским обществом и западноевропейским. Там главным мерилом, определяющим критерием был кошелек — общество создавалось по признаку материального благополучия. У нас в России в XVIII веке мерилом явилась сословность, а в XIX общество создавалось по признаку интеллектуальности. Русская «интеллигенция» не имела ничего общего с западноевропейской «буржуазией». В Европе интеллектуальность, универсальная культура — удел очень небольших замкнутых кружков, у нас же она затронула самые широкие круги.
С самого начала — еще в сороковых годах — в интеллигенции наметилось два основных течения. Одно из них искало света на Западе, наивно преклоняясь перед всем тем, что носило европейский «штамп», и хуля все русское — ненавистные «русские порядки» в первую очередь. Другое течение, наоборот, отстаивало русскую самобытность; считало раболепство перед духовно нищей Европой унизительным и вообще бессмысленным, указывало на все глубокое различие основ русской культуры от западной и вообще считало Запад «прогнившим».
Представители первого течения — сторонники благоговейного равнения по границе — получили название «западников», представители второго течения — патриархально-националистического — «славянофилов». Западники отстаивали начала рационалистические — славянофилы ратовали за начала спиритуалистические.

Борьба этих двух течений закончилась полной победой западников, к которым примкнула огромная часть интеллигенции, завороженной модными рационалистическими теориями западной философии, преимущественно немецкой. От Вольтера, чрез Гегеля — к Марксу — таков был путь «передовых» (какими они себя искренне считали) мысливших русских людей.
Значение славянофилов постепенно сошло на нет. В этом виноваты, главным образом, они сами, не сумев создать прочной базы своему учению, не разработав его научно. Им не хватало «диалектики» их противников, а самое главное, не хватало государственного образа мыслей (которым так или иначе были наделены «петербургские столоначальники» — объект добродушного брюзжания московских славянофильских кружков). Государственные идеи славянофилов поражают своей наивной, чисто детской трактовкой. Сознавая все капитальное значение Православной Церкви в истории Русского Государства, они не сумели сделать вывода, который сам напрашивался: необходимости освобождения Церкви от гнета светской власти, гнета, парализовавшего всю церковную жизнь страны. Отдавая себе отчет в огромных преимуществах самодержавно-монархического строя как единственно возможного для России, они в то же время смотрели не вперед — на охватившую два континента Империю, а назад — на прогнившее царство дьяков-крючкотворцев XVII века упадочной эпохи Царя Алексея. У славянофилов не было мехов для их прекрасного по качеству вина. Их движение запоздало на полстолетия, а то и на больше — русское общество середины XIX века считало уже себя «слишком ученым» для того, чтобы им удовлетвориться. По той же причине правительство Александра II (а затем и Александра III) не придавало советам славянофилов никакого значения — неумелая и «негосударственная» трактовка обесценивала в глазах «столоначальников» самую сущность идеи.
Пятидесятые и особенно шестидесятые годы характеризовались стихийным «левением» русского общества, превращением его из «оппозиционного» в «революционное». Стоило лишь объявиться в Европе какому-нибудь радикальному материалистическому учению, как неизменно русская общественность оказывалась на «левом» его крыле. Антигосударственные теории охватывали это духовно неокрепшее общество с быстротой пожара, охватывающего сухой валежник.
Разрушительные микробы не встречали никакого противодействия в общественном организме. Интеллигенция вырывала из себя, втаптывала в грязь все, что было в ней как раз самого ценного и сильного — свое национальное лицо, свою национальную совесть, свое русское естество. Вырвав, вытравив из себя все свое, природное, Русское, более того — прокляв его, русская интеллигенция сама себя обезоружила, сама лишила свой организм сопротивляемости. И семена убогого, псевдонаучного материализма дали бурные всходы на этой морально опустошенной ниве. Русский радикальный интеллигент уподобился сибирскому инородцу — остяку либо тунгусу, падкому до «огненной воды» и гибнущему от нее на третьем поколении по той причине, что его организм лишен сопротивляемости ее разрушительному эффекту. «Огненная вода» Бакунина и Маркса и привела к гибели этих образованных (подчас даже ученых) «дикарей», на четвертом их поколении. Противоядие совершенно отсутствовало, у русской радикальной интеллигенции не было в прошлом пятнадцати веков рационалистической римской культуры, позволившей Западу преодолеть марксизм. Духовную же сокровищницу Православия она проглядело…
В более «умеренных», то есть не столь радикально-революционных кругах господствовало преклонение пред европейским либерализмом. Материализм и марксизм тут осуждать боялись из страха прослыть «отсталыми» (смертный грех, которого русское общество больше всего боялось и никогда не прощало). Однако главной идеей этих кругов была мистика Прогресса (с большой буквы), мистика, проникшая и в правительственные и даже в высшие военные сферы. Преклонение перед Европой и здесь составляло основу мышления, с той только разницей, что если радикальные, революционные круги вбирали в себя отбросы европейской мысли с надеждой превзойти учителей, «сказать миру новое слово» и засадить человечество в свиной хлев усовершенствованного в России марксизма, то вожделения кругов либеральных были более скромными. Они не тщились «сказать миру новое слово», все помыслы их были направлены к тому, чтобы «идти вровень с веком», «подняться до уровня Европы». Своего русского естества здесь стеснялись, национализм считали «зоологическим понятием». Все русское огульно осуждалось, объявлялось «отсталым». Создался культ некоего гуманного, просвещенного, мудрого сверхчеловека — «европейца», типа, на Западе в действительности не существовавшего.
Реформы Царя-Освободителя совпали с этим стихийным процессом «полевения» общества. Они не только не остановили его, но косвенно даже способствовали ему…
Главной реформой было уничтожение рабства. Эта капитальная реформа носила, однако, половинчатый характер. Крестьяне освобождались без земли, точнее, без своей земли. Заветная их мечта не получила осуществления — земля осталась за «миром» — общиной (известную отрицательную роль сыграли здесь славянофилы, доказывавшие, вопреки самой природе, что аграрный коммунизм свойствен русскому крестьянству). В первые же недели по объявлении воли сказались последствия этого рокового заблуждения. Повсеместно происходили бунты крестьян, утверждавших, что «господа настоящую золотую грамоту о воле утаили», а пустили подложную — «без царской печати и без земли». Более чем в 200 случаях пришлось прибегнуть к вызову воинских команд и применению оружия. Убитые и раненые в ту весну 1861 года считались сотнями во всех концах России. Разорив дворянство, реформа не удовлетворила чаяний крестьянских масс, не утолила их земельной жажды. Ненависть крестьян к помещику с тех пор лишь усилилась.
Судебная реформа 1864 г. даровала «суд скорый, правый и милостивый», равный для всех сословий. Характерной чертой русского суда являлась его неподкупность и редкая независимость, столь отличавшая его от продажной западноевропейской магистратуры, целиком находящейся в руках политических партий, финансовых кружков и политической полиции.
Наконец, земская реформа вводила широкую и либеральную децентрализацию страны. Императорское правительство добровольно уступило русскому обществу, русской общественности все те отрасли, где, по его мнению, общественная деятельность могла оказаться полезнее правительственной деятельности (в силу того, что «местный лучше судит»). Такой широкий либерализм на много десятилетий опередил «передовую Европу» (где о подобной децентрализации и частной инициативе не смели и мечтать). Но им сразу же злоупотребила русская либеральная и радикальная общественность. В ее руках земский аппарат оказался мощном антиправительственным орудием.
Все эти реформы явились слишком поздно. Освобождение крестьян запоздало на полстолетия. Манифест «Осени себя крестом, православный народ» должен был быть прочтен Александром Благословенным в тот рождественский сочельник, когда на льду Немана его верная армия служила благодарственный молебен о избавлении Отечества от двадесяти язык. 19-го же февраля 1861 года надлежало провести «столыпинскую» реформу отрубов 1911 года, тоже запоздавшую, по меньшей мере, на полстолетия.
Одновременно с этими правительственными мероприятиями и общественными сдвигами огромными шагами развивалась экономическая жизнь страны. За одно какое-нибудь десятилетие 1861–1870 Россия стала неузнаваемой. Была сооружена внушительная ж. д. сеть («железнодорожная горячка» конца 60-х и начала 70-х гг.). Создалась промышленность — возник петербургский фабрично-заводской район. Создался и совершенно новый класс населения — городской пролетариат. Бывшие дворовые и крепостные крестьяне массами потянулись за заработком «на фабрику» в города. Утратив мало-помалу связь с землей, приобретя «городские» привычки, класс этот не мог их удовлетворить по скудости средств. Отсюда родилась зависть и ненависть к «богатым», жизнь которых протекала на виду этих деклассированных крестьян — вчерашних рабов помещика, сегодняшних рабов машины, мало-помалу ставших понимать обреченность и беспросветность своего существования. Так возникло «классовое самосознание», обострившееся к тому же невыносимыми условиями жизни и работы этого пролетариата (отметим хотя бы эксплуатацию детского труда, ужасную и бесконтрольную).
Шестидесятые годы, знаменовавшие собой наступление «века пара и электричества» и торжество «прогресса», можно сравнить лишь с концом девяностых годов XVII века и началом семисотых… Рушились вековые устои Святой Руси, исчезали крепкие патриархальные нравы и обычаи, сохранявшиеся в народе еще в Николаевские времена. Происходила всеобщая ломка и всеобщая нивелировка.
Но эта ломка и эта нивелировка ничуть не заполонили той пропасти, что создалась при Петре I между обществом и народом, когда-то составлявшими единую Русскую Нацию. Наоборот, пропасть эта стала шире и глубже. Социальные противоречия еще более обострились. Капитальным же событием, определившем жизнь России на три четверти столетия, следует считать одновременный процесс кристаллизации двух новых классов: «на верху» — интеллигенции, «на низах» — пролетариата.
Нарождался «социал», вначале незамеченный Правительством, впоследствии им недооцененный.
Севастополь исцелил русскую внешнюю политику от мистицизма. Священный Союз канул в вечность. Идеализм, однако, остался, и политика наша носила все это царствование характер сентиментальный и переменчивый, в зависимости от случайных настроений. Руководящая идея в русской внешней политике совершенно отсутствовала, и канцлера Горчакова нельзя даже издали сравнить с его замечательными современниками: Бисмарком, Кавуром, Андраши и Дизраэли, мастерски заправлявшими европейской политикой за счет России…
С Австрией отношения раз навсегда испортились, с Францией они стали натянутыми, с Англией все время можно было ожидать разрыва. Все дружеские излияния петербургского кабинета обратились в Берлин — столицу «нашего традиционного друга». Традиционный этот друг не замедлил использовать в своих целях такой выгодный для него оборот дел.
Период с 1863 по 1875 г. явился расцветом тесной русско-прусской дружбы, далеко выходившей за рамки простого дипломатического союза. С русской стороны дружба эта носила характер прямо задушевный, с прусской — Вильгельм I лично платил своему царственному племяннику тем же…
Военные преобразования Александра II мы можем разделить на два периода — переходный «домилютинский» и основной «милютинский». Первый период — частичные реформы в рамках старой николаевской армии, второй — создание армии нового типа.
Первые мероприятия нового царствования имели целью раньше всего облегчить ставшее непосильным для страны бремя военных расходов. Решено было произвести сокращение непомерно разросшейся вооруженной силы, увеличив в то же время ее боеспособность, — пожертвовать в количестве, выиграть в качестве.
Еще осенью 1855 года, после падения Севастополя, была учреждена «Комиссия для улучшений по воинской части» под председательством главнокомандующего Гвардией и Гренадерами ген. гр. Ридигера. Старик Ридигер — лучший боевой генерал Императора Николая Павловича, сразу вошел в суть дела, усмотрев главнее зло в чрезмерной централизации нашей военной системы, умерщвляющей всякую инициативу. Ридигер наметил ряд мероприятий по децентрализации — в первую очередь увеличение прав и ответственности командиров и дивизий, предоставление им возможно больше самостоятельности. Осуществить все эти мероприятия победителю Гергея не пришлось — он умер уже в 1856 г.
К 1 января 1856 г. сухопутные силы России составили круглым числом 37000 оф. и 2226000 н.ч.. из коих 32500 оф., 1742.000 н.ч. регулярной армий. За время войны с 1853 пo 1855 г. было поставлено 866000 рекрут, призвано 215000 бессрочно отпускных, образовано наряду с 31 полев. пех. д-ей еще 11 рез. пех. д-ии к-са — Гв. Резервный и Балтийский.
Коронационным манифестом 1856 г. Имп. Александр II отменил рекрутские наборы на три года. Одновременно срок действительной службы был с 19 лет сокращен на 15. В этом году уволено «вчистую» 69000 чел., в бессрочный отпуск 421000 (гл. обр. севастопольцев, которым месяц считался за год). Расформированы 4 рез. дивизии, а остальные 7 приведены в кадровый состав. Кроме того распущено ополчение, не принесшее России в эту войну никакой пользы, и большая часть казачьих войск. С 2300000 вооруженные силы сведены на 1300000…
К 1862 г. армия мирного времени составила 800000 чел. — в три раза меньше росписи 1856 г. и в полтора раза меньше штатов мирного времени предыдущего царствования. Средний возраст солдата был около 35 лет — моложе 27 л. людей вообще не было, т.к. наборов не производилось шесть лет…
Из штатов Армии исключены упраздненные кантонисты и пахотные солдаты — последние остатки поселений.
Для приведения всей Армии на военное положение требовалось 6 месяцев.
Братья Государя получили высокие назначения. Вел. Кн. Константин Николаевич был назначен генерал-адмиралом, Вел. Кн. Михаил Николаевич — ген.-фельдцехмейстером, а после смерти ген. Ростовцева (в 1861 г.) и гл. н-ком военно-учебных заведений…
Центр тяжести всех намечавшихся преобразований заключался в этой общей децентрализации. Проведение ее оказалось делом многотрудным. Назначенный министром по уходе на покой в 1856 г. фельдм. кн. Чернышева ген. кн. Долгорукий 1-й уже через несколько месяцев был заменен ген. Сухозанетом 2-м (брат известного н-ка Академии). Сухозанет 2-й пробыл военным министром с 1856 по конец 1861 г. При всех своих хороших качествах строевого командира он не обладал, однако, достаточно широким кругозором и был несомненным рутинером, усвоив формы, но не будучи в состоянии проникнуться основной идеей намеченной Ридигером децентрализации.
В конце 1861 г. Сухозанет получил назначение в Польшу, а 9-го ноября на его место был назначен ген. Милютин.
Человек в высшей степени просвещенный, гуманный и образованный, ген. Д.А. Милютин обладал выдающимися административными способностями. Его противники видели в нем «кабинетного человека». Упрек, по форме не совсем обоснованный, — Милютин обладал боевым опытом Кавказской войны, где был ранен и где в конце концов занимал должность н-ка штаба Кавказской Армии при кн. Барятинском. По существу, он был безусловно человеком «кабинетного образа мыслей» и бюрократической складки. Воспитанник частного гражданского пансиона и московского университета, он, имея военный ум, не имел военной души, военного сердца, строевой жилки. Благодаря этому, ему не удалось стать вторым Румянцовым, а сообщенный им Русской Армии «нестроевой» уклад не принес ей счастья.
Милютин посмотрел на дело преобразования Армии очень широко, расширив и углубив идеи Ридигера.
В ноябре состоялось его назначение, а через два месяца, 15-го января 1862 г., он представил Государю свой знаменитый доклад, имевший последствием коренное преобразование всей военной системы России.
Отметив весь вред, принесенный войскам чрезвычайной децентрализацией их управления, Милютин предложил упразднить все высшие строевые инстанции — штаб 1-й армии и корпуса. Мотивировал он эту реформу тем, что, как показал опыт последних войн, корпуса, в силу своей громоздкости (3 д-ии по 16 б-нов) все равно никогда не применялись в полном составе на театре войны и из войск всегда приходилось составлять «отряды», сила которых соответствовала поставленной им цели. Т. обр. язву нашей военной системы — «отрядомании» — Милютин делал нормальным порядком вещей. Высшим административным соединением мирного времени Милютин полагал иметь дивизию. Децентрализацию он решил начать с Военного Министерства, сохранив за ним лишь общее направление и контроль, и возложить исполнительную часть на особые местные органы — Военные Округа.
Военный Округ должен был явиться связующим звеном между центром и войсками. Начальник его — командующий войсками — имел права к-ра отдельного к-са (командующего армией) и сочетал в себе также обязанности военного ген. губернатора и н-ка внутренней стражи.
Это — существенная часть записки и существенная часть произведенной на ее основании реформы.
Переходя к устройству войск, Милютин подчеркнул ту аномалию, что Россия, содержа в мирное время вдвое, а то и втрое больше войск, чем первоклассные европейские державы — Пруссия, Австрия и Франция, — в военное время еле выставляет столько же войск, сколько каждая из этих держав. В мирное время у нас 766000 чел., по штатам военного времени определено иметь 1377000. Разница между штатами мирного и военного времени составляет 611000 чел., но ее нечем заполнить. Обученного запаса (бессрочных) имеется всего 242000, после того как значительное количество было вновь поставлено под знамена в 1859 г. Остальные 369000 будут т. обр. необученные рекруты. В действительности мобилизованная армия сможет составить только 769000 бойцов — т.е. столько, сколько выставляют Пруссия и Австрия — государства, уступающие России своими ресурсами во много раз.
Для искоренения этих опасных недочетов Милютин решил обратить особенное внимание на организацию запаса армии, накопление резервов и сокращение числа нестроевых. В этой последней области он наметил упразднение к-са Внутренней Стражи и сокращение местных войск.
В том же 1862 году приступлено к постепенному расформированию всех существовавших корпусов (Гв., Грен., I–VI пех., Кавказского, I–III кавал.) и осенью образовано четыре Военных Округа — Виленский, Варшавский, Киевский и Одесский. Польский мятеж 1863 г. временно приостановил военно-административную реформу, но уже в следующем 1864 г. учреждены Округа Финляндский, С.-Петербургский, Рижский, Московский, Казанский и Харьковский — и вся Европейская Россия включена в военно-окружную систему. В 1865 г. образованы Кавказский, Оренбургский, Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский Округа, а в 1867 г. в только что завоеванной Средней Азии — Туркестанский (создание округов шло т. обр. с запада на восток и в первую очередь были устроены пограничные).
Одновременно с упразднением корпусов в пехоте упразднены бригады. Командир дивизии (переименованный в «начальника дивизии») имел лишь одного «помощника н-ка д-ии, в Гвардии состоящего при н-ке д-ии». Количество пехотных генералов было этим сокращено на треть.
Объявленный в январе 1863 г. первый за семь лет рекрутский набор послужил сигналом к польскому мятежу. Этот последний вызвал резкий конфликт с Англией, Францией и Австрией — и в предвидении войны Армия было приведена на военное положение.
Было образовано 19 новых дивизий с 22-й по 40-ю. Запасные батальоны пех. полков составили резервные полки соответственных пех. полков, но уже осенью получили собственные наименования. К 1 января 1864 г. в Армии считалось 1137000 чел. Гвардейские и грен. п-ки были тоже приведены в 3 б-нный состав и сформированы крепостные войска. Все пехотные и кав. полки получили нумерацию.
В 1861 г. была произведена частичная демобилизация, но все новосформированные пех. д-ии оставлены и вооруженные силы России составили 31700 оф. и 905000 н.ч. Численность их затем еще более сократилась благодаря сравнительно слабым наборам, интенсивным увольнениям в запас и сокращению в 1868 г. срока службы с 12 на 10 лет. В 1870 г. уже было всего 24800 оф. и 683000 н.ч. С 1871 г. стали производиться сильные (по 130–150000) наборы — и уже в 1871 г. в Армии было 734000 н.ч.
Шестидесятые годы ознаменовались еще другой реформой — военно-учебной.
Воспитанный в частном пансионе, не имевший солдатского сердца, Милютин видел в военно-учебном деле лишь одну сторону — образовательную. Но он прошел мимо другой, главной, стороны — воспитательной, совершенно ее не заметив. Он думал, что штатский гувернер вполне заменит офицера-воспитателя, и не понимал всей важности быть «смолоду и всей душой в строю».
В 1863 г. последовал полный разгром кадетских корпусов. Из 17 оставлено 2 — Пажеский и Финляндский. Остальные преобразованы: 12 — в «военные гимназии», 3 — в пехотные военные училища — Павловское, Константиновское в Петербурге и Александровское в Москве. В эти военные училища были соединены специальные классы упраздненных корпусов. «Военные гимназии» были заведениями с чисто гражданским укладом жизни: в них отменены строевые занятия, роты названы «возрастами», упразднены звания фельдфебелей и вице-унтер-офицеров. Офицеры-воспитатели в значительной степени заменены штатскими.
Милютин показал себя в этой неудачной реформе плохим психологом. В прекрасных николаевских корпусах (где один воспитатель приходился на трех кадет) учили немногим хуже, а воспитывали гораздо лучше, чем в гражданских учебных заведениях. Из них выходили цельные натуры, твердые характеры, горячие сердца, с ясным, твердым и трезвым взглядом на жизнь и службу. В эпоху разложения общества, какой явились 60-е и 70-е годы, ими, старыми корпусами с их славными традициями, надо было особенно дорожить.
В корпусах воинский дух развивали смолоду. В военных же гимназиях штатские воспитатели стали развивать в питомцах тягу в университет. Те же, кто попал в училища, представляли совершенно сырой, необученный материал. От всего этого Армия только проигрывала.
Военные училища покрывали своими выпусками немногим более трети ежегодной потребности Армии в офицерах. Большую часть офицерского состава давали производства из юнкеров, наименованных Милютиным «вольноопределяющимися». Юнкера эти, по определению просвещенного нашего военного министра, «коснели в невежестве, не получив никакого воспитания». Поэтому с 1864 г. для их подготовки стали учреждаться окружные юнкерские училища, при штабах округов, с годичным курсом, выпускавшие в армию прапорщиков, тогда как военные училища с двухлетним курсом выпускали подпоручиков. Питомцы этих юнкерских училищ — главная масса строевого армейского офицерства — по службе, как правило, далеко не шли. Юнкерские училища комплектовались как вольноопределяющимися, так и воспитанниками «военных прогимназий» с 4-классным курсом. Всего было учреждено 16 юнкерских училищ (11 пех., 2 кавал., 2 смешанных и 1 казачье). Артиллерия и инженерные войска пополнялись исключительно из училищ.
Военная Академия, наименованная в 1856 г. в память своего основателя Николаевской Академией Ген. Штаба, получила ряд преимуществ. В этом направлении особенно многое сделали ген.-ад. Ростовцев — один из главных деятелей реформ Царя-Освободителя и дежурный генерал Штаба Армии Герштенцвейг. В Академию разрешено принимать неограниченное количество слушателей, должности адъюнктов в войсковых и окружных штабах и управлениях были предоставлены исключительно офицерам ген. штаба. Сам Главный Штаб, однако, был поставлен Милютиным в полнейшую подчиненность Военному Министерству, превращен в один из министерских канцелярских «столов». В 1868 г. Милютиным было составлено новое Положение о полевом управлении войск, заменившее старое, «централизаторское», Положение 1846 г. Оно поражает своим бюрократическим духом, преобладанием канцелярского элемента над собственно штабным и штабного над строевым. За все время существования регулярной Русской Армии здесь в первый раз ни словом не упомянуто о Монархе. Зато с избытком упомянуто о Министре: весь «полевой штаб» Действующей Армии есть не что иное, как исполнительный орган Военного Министерства, и все Положение клонится к тому, чтобы главнокомандующим был назначен военный министр. Те же идеи будет проводить впоследствии и ген. Сухомлинов.
Самая война ведется, согласно Положению, импровизированными каждый раз для данной цели «отрядами». Если все наши Положения характеризовать лапидарными определениями, то к милютинскому подойдет определение «канцелярско-отрядного». Бюрократическое управление войсками, импровизационное вождение войск. Все это дало Эски Загру и три Плевны…
Венцом всех реформ явилось введение 1-го января 1871 г. всесословной воинской повинности. Почва для этой реформы была подготовлена уже давно — с 19 февраля 1861 г., ничто ей не препятствовало, но наше Военное Ведомство не торопилось с ее введением. Война 1870–71 гг. — победы вооруженного и организованного германского народа над полупрофессиональной армией ветеранов Второй Империи и необученным ополчением юной Третьей Республики заставили серьезно взяться за проведение этого насущного мероприятия.
Слово «повинность», к сожалению, сохранилось и в новом Уставе, согласно которому военнообязанным являлся каждый русско-подданный, достигавший 21 года Общий срок службы определен в 15 лет: 6 в строю, 9 в запасе (на 35 году жизни запасный увольнялся т. обр. «вчистую»).
Устав о всеобщ. воин. пов. предусматривал самые широкие льготы по семейному положению. Половина военнообязанных, подходивших под эти льготы, вообще. сбрасывалась со счетов. Явке в воинские присутствия подлежала лишь другая половина, из коей в войска назначалось опять-таки менее половины, причем благодаря системе жеребьевки под знамена далеко не всегда попадал физически лучший элемент. При этой системе обширные человеческие ресурсы России за сорок лет с 1874 no 1914 г. были использованы ниже посредственного. Военное Ведомство оказалось не в состоянии их утилизировать, произвести их надлежащий отбор.
Исследователя этого Устава не может не поразить огромный размер льгот по образованию. Введя эти льготы, Милютин преследовал цель содействовать народному образованию — цель, конечно, благую. Однако при этой системе наиболее ценный в интеллектуальном отношении элемент хуже всего был использован (вольноопределяющиеся 1-го разряда служили всего 6 мес. — ясно, что из них могли получиться лишь очень посредственные прапорщики запаса).
Заимствовав от пруссаков форму идеи, Милютин не заимствовал ее духа. В Германии (а затем и во Франции) никто не имел права занимать казенной должности, и даже выборной, не имея чина или звания офицера или унтер-офицера запаса. Через ряды армии там пропускалось все наиболее ценное, что было в стране, и связь общества с армией была действительной и действенной. У нас поступили наоборот — никакого законодательства на этот счет не существовало, на связь Армии с обществом не было обращено никакого внимания, ценные категории интеллектуального отбора наций были освобождены от призыва в войска либо отслужили заведомо недостаточный срок.
В общем же реформа 1874 г. при всей ее посредственности представляет собою положительное явление исключительной важности. К сожалению, результаты еще не успели сказаться к моменту начала войны с Турцией. 1-го ноября 1876 г. при объявлении мобилизации в Армии считалось 722000 н.ч., в запасе Армии — всего 753000. Некомлект до штатов военного времени достигал 480000 (30 проц.), и его полностью не удалось заполнить призывом 77 года и льготными казаками.
Значительная часть офицерского корпуса — из прежних юнкеров и новооткрытых юнкерских училищ — при всей своей доблести и верности долгу не могла за недостатком подготовки быть на высоте новой тактики, характеризовавшейся действием стрелковых цепей на широких фронтах, огнем скорострельного ружья и требовавшей быстрого использования обстановки и постоянного проявления частного почина. Невыгодные условия расквартирования войск препятствовали подготовке офицерского состава. Сила рутины линейного учения была велика. Рутина эта владела еще очень многими старшими начальниками — и ее не могли искоренить половинчатые пехотные уставы 1860 и 1874 гг.
Линейные традиции игнорировали огонь. Новые уставы его недооценивали, считая огневой бой уделом лишь небольшой части пехоты стрелков. Достаточно указать на то, что стрельбу стали спрашивать на смотрах лишь с 1871 г. (собственного опыта при Инкермане и на Черной было недостаточно — потребовался расстрел прусской гвардии при Сен-Прива для убеждения в важности стрельбы).
При наступлении в цепь развертывались лишь стр. роты пех. батальонов. Главная масса пехоты — линейные роты — следовала в сомкнутом строю. Беглый огонь вела одна жидкая стрелковая цель — сомкнутый строй массы знал только один вид огня — залп. О производстве атаки в первый раз упоминается лишь в пех. Уставе 1874 г.
В кавалерии сила рутины была еще сильнее. Ген.-инспектор Вел. Кн. Николай Николаевич Старший боролся с нею, как мог, но не был в состоянии перевоспитать огромную часть старших начальников и штаб-офицеров. Его деятельность сказалась в улучшениях по строевой части.
Боевая подготовка конницы оставляла желать лучшего. Ее руководители сделали ряд ложных выводов из опыта Восточной войны. Считалось, что роль кавалерии «уменьшилась» и что она должна отказаться от удара. Кабинетные кавалеристы приходили к таким выводам неукоснительно после каждой войны. Главное внимание обращено на выездку, индивидуальное обучение и подготовку мелких единиц. Разведочная служба была поставлена явно неудовлетворительно, что самым досадным образом сказалось в 1877 г.
Большое внимание обращено на казачьи войска. Роль казаков в Армии, после сокращения вдвое регулярной кавалерии, вообще сильно повысилась. Приняты меры к подготовке офицерского состава и повышению тактического уровня казачьих частей. Этого думали достигнуть путем соединения регулярных и казачьих полков в одной дивизии. В 1875 г. шестиполковые дивизии расформированы и образовано 14 арм. кав. д-ий в 4 п-ка (1-й драг., 2-й — ул., 3-й — гус, 4-й — каз.). В новой кав. д-ии было т. обр. 12 эск. и 6 сот при 2 конн. (или казачьих) б-реях. Кроме того, образована 1-я Донская д-ия — тоже в 4 п-ка. В 1860 г. Черноморское и Кавказское войска слиты в одно Кубанское войско. В том же году учреждено Амурское войско, а в 1867 г. — Семиреченское…
Австро-прусская война 1866 г. показала всю важность скорозаряжающегося с казенной части ружья. В 1867 г. на смену переделанным пистонным ружьям были введены игольчатые винтовки Карле, того же 6 лн. калибра со скользящим затвором и бумажным патроном. Однако в скором времени выяснилось преимущество металлической гильзы — и уже в 1869 г. значительная часть армии была перевооружена винтовкой Крика с откидным затвором… и никуда не годным экстрактором. Оба этих образца — Карле и Крика — били на 2000 шагов, но дальность эта совершенно не была использована. Прицелы были нарезаны лишь на 600 шагов в линейных ротах и на 1200 у унт. оф. и в стр. ротах. Радецкому на Шипке пришлось приказывать «целить в верхушки деревьев!». Правда, еще с 1876 г. началось перевооружение Армии превосходными 4, 2 лн. винтовками Бердана: № 1— с прицелом на 2100 и № 2 — на 2400 шагов. Однако к началу войны их получила едва треть войск — как раз те дивизии, что не были назначены в Действующую Армию. Дальность полезного огня нашей пехоты в кампанию 1877 года была той же, что под Севастополем! Из 48 пех. д-ий ружья Бердана имели 16, Крика — 26, Карле — 6. В период 1878–79 гг. все войска получили винтовку Бердана № 2…
Милютинская децентрализация скоро стала сказываться отрицательным образом. Штабы округов, которым приходилось ведать зачастую 8 и 10 дивизиями пехоты и 2–4 кавалерии, оказались перегруженными работой. Должность бригадного тоже оказалась далеко не такой лишней, как то думали вначале, в 1873 г. ее пришлось восстановить, а в 1874 г. восстановлен Гвардейский К-с.
Рижский В. О. еще в 1870 г. был присоединен к СПБ.
В ноябре 1876 г. при частичной мобилизации Армии сформировано 7 к-сов (VII–XII) и Кавказский по 2 пех, и 1 кав. д-ии в каждом). В феврале 1877 г., накануне войны, образовано еще 9 (Гренад., I–VI, XIII и XIV). Во время войны было сформировано еще 18 рез. пех. д-ий (4 в 1877 г. и 14 в 1878 — в предвидении войны с Австро-Венгрией) и 2 крепостные. Всего в эту войну было мобилизовано 39300 оф., 13800 чиновн. и 1626000 н.ч.
В 1678 г. сформирован II Кавк. к-с, а в 1879 образован XV армейский, а все рез. д-ии упразднены. В том же 1879 г. все пех. полки приведены в 4-х б-нный состав путем упразднения стр. рот. По росписи 1880 г., в последний год царствования, в Армии считалось 32000 оф. и 894000 н.ч. Из высших тактических соединений имелось 19 к-сов (в 2 и 3 д-ии), 48 пех. и 20 кав. д-ий.
Русская военная мысль продолжала находиться под гипнозом рационалистических прусско-германских доктрин. Поклонение пруссачине изменило только свои формы, идеал потсдамской кордегардии сменился научной методологией «большого генерального штаба». Преклонение перед фухтелями «Старого Фрица» сменилось преклонением перед методами «Великого Молчальника».
Эти методы Мольтке, крупнейшей военно-научной величины второй половины XIX века, стали всецело владеть умами. Величайший рационалист военного дела, действовавший в подходящей для себя обстановке прусской армии — машины, Мольтке добился замечательных результатов в 1866 и 1870 гг. У нас его безоговорочно признали «мировым авторитетом». В то время как французы, оправившись от разгрома, стали изучать Наполеона (прилежным, хоть и не всегда понятливым учеником которого был и Мольтке), у нас вместо того, чтобы изучать Румянцова и Суворова, стали изучать Мольтке. Была допущена роковая ошибка — русская военная мысль окончательно оставлена в иностранном плену. Методы русской стратегии стали несамостоятельными и, как неизбежное следствие несамостоятельности, посредственными, трафаретными. Последствия чудовищной недооценки национального естества военного искусства и преобладающего значения национального элемента в военной науке сказались затем на полях Болгарии, Маньчжурии, Пруссии и Галиции…
Со всем этим заслуги Милютина как военного ученого весьма велики. Он явился родоначальником современной русской военно-научной литературы и пробил первую брешь в рутине. До Милютина была военная схоластика, после Милютина стала военная наука, правда, со схоластическим уклоном.
В деятельности этого преобразователя необходимо все время различать две стороны: военно-научную и военно-административную. В первой из указанных областей творчество Милютина было благотворно — он сдвинул военную науку с мертвой точки, создал благоприятные условия для ее развития. В области же административной его деятельность следует признать отрицательной — Милютину также «не хватало Румянцова», как впоследствии Куропаткину «не хватало Скобелева».
Положительные результаты милютинских реформ были видны немедленно (и создали ореол «благодетельного гения» Русской Армии), отрицательные же результаты выявились лишь постепенно, десятилетия спустя, и с полной отчетливостью сказались уже по уходе Милютина. Военно-окружная система внесла разнобой в подготовку войск (каждый командующий учил войска по-своему). Положение 1868 г. вносило в полевое управление войск хаос импровизации, узаконило «отрядную систему». Однако все эти недочеты бледнеют перед главным и основным пороком деятельности Милютина — угасанием воинского духа.
Милютин бюрократизировал всю Русскую Армию сверху донизу. Во всех уставах и положениях он провел преобладание штабного (с канцелярским уклоном) элемента над строевым, подчинение строевых начальников штабам и управлениям. Военному организму был привит невоенный дух…
Это катастрофическое снижение духа, моральное оскудение бюрократизированной армии не успело сказаться в ощутительной степени в 1877–78 гг., но приняло грозные размеры в 1904–05, катастрофические в 1914–17 годах.
Но уже в ту эпоху ломки старых традиций, канцелярской нивелировки и просвещенного рационализма номерных полков раздался предостерегающий голос. Из рядов Армии, из первого ее ряда, выступил защитник попранных духовных ценностей. Это был первый кавалер Георгиевской Звезды нового царствования, сокрушитель Шамиля фельдмаршал кн. Барятинский.
Суровый воин, солдат Божией милостью, он своим «внутренним оком» (как сказал бы Румянцов) угадывал беды, которые несет родной Армии новый, «нестроевой» уклад жизни, чувствовал всю опасность угашения духа, осуществляемого его бывшим начальником штаба.
«Боевой дух армии, — писал он Государю, — необходимо исчезнет, если административное начало, только содействующее, начнет преобладать над началом, составляющим честь и славу воинской службы». Фельдмаршал подверг обстоятельной критике милютинское Положение о полевом управлении войск, указывая на его бюрократический характер. Приведем существенную часть этой пророческой записки. «Зачем учреждения военного времени истекают у нас из учреждений мирных? — спрашивает Барятинский. — Т.к. армия существует для войны, то и выводы должны бы быть обратными. Между тем, новое военное положение вышло из нынешнего мирного, послужив ему основанием, рамой. На военный устав 46 г. никто не жаловался, напротив, военными людьми всего света он признан за совершенство». Фельдмаршал находил в новом Положении «унижение воинского начала перед административным, основанным у нас теперь на двойственной полуподчиненности и на оскорбительном чувстве взаимного недоверия, несвойственном военному духу»… «От военного министра не требуется боевых качеств: он должен быть хорошим администратором. Оттого у нас он чаще назначается из людей неизвестных армии, в военном деле мало или вовсе опыта не имеющих, а иногда не только в военное, но и в мирное время никогда солдатами не командовавших. Впрочем, неудобств от этого быть не может, если военный министр строго ограничивается установленным для него кругом действий. Вождь армии избирается по другому началу. Он должен быть известен войску и Отечеству своей доблестью и опытом… Новое положение умаляет власть и должность главнокомандующего, поставленного в полную зависимость от центрального военного управления, получившего значение гофкригерата… Управление армией понижено в значении, н-к штаба поставлен в зависимость вредную и небывалую от военного министра». «Армия на войне подобна кораблю на океане, снаряженному сообразно указанной ему цели; он заключает в самом себе все средства существования и успешности. Как корабль, армия составляет независимое целое, доверенное главнокомандующему на тех же основаниях самостоятельной отдельности, как корабль отдается капитану, посылаемому вокруг света. В этом уподоблении заключается та непогрешимая и священная истина, которая до сих пор служила основой нашего устройства на войне. При составлении нового положения военн. мин. следовало прежде всего оградить эту основу от всяких посягательств. Вместо того, в задачу составителям Положения поставлено было сохранить прежде всего неприкосновенность отношений, установленных для мирного времени между министром и армиею. Значит, с самого же начала нарушено было должное отношение между главными сторонами дела. Нельзя применять во что бы то ни стало незыблемое к условному». К несчастью, вера в научный авторитет Милютина взяла верх у Государя над привязанностью к другу детства, медаль Академии Наук перевесила Георгиевскую Звезду. И милютинское Положение 1868 года было оставлено, пока не захлебнулось в крови Третьей Плевны…
Румянцовская школа дала нам в административном отношении Потемкина, в полководческом — Суворова. Милютинская школа смогла дать лишь Сухомлинова и Куропаткина.
Семена просвещенного, но бездушного рационализма — «Зубы Дракона», посеянные в шестидесятых годах, — дали всходы маньчжурского гаоляна и жатву безотрадных полей мировой войны. Исследуя бюрократию Сухомлинова, полководчество Куропаткина и Жилинского, сдачу Клюева и Бобыря, дезертирство Благовещенского и Мышлаевского, мы всегда наткнемся на первоисточник зла — на то оскудение духа, что явилось результатом уклада, сообщенного Армии графом Димитрием Алексеевичем Милютиным…

Запись опубликована в рубрике Статьи с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий