Самобытность народной жизни

Каждое государственное учреждение страны должно, по нашему крайнему разумению, прежде всего согласоваться, или, другими словами, гармонировать, с национальным характером народа. Это необходимо для того, чтобы полнее достигнуть той цели, для которой оно создано. Учреждение, не соответствующее национальному характеру народа, похоже на дерево, посаженное в такую почву, которая не заключает в себе всех питательных веществ, необходимых для его успешного произрастания. Абсолютно хороших учреждений нет во всем свете, и все они хороши лишь там, где они явились как органический продукт народной жизни. Английские учреждения, например, — учреждения совершенно самобытные — составляют предмет зависти для других народов; но эти же учреждения, перенесенные в другую страну, оказываются никуда не годными или, по крайней мере, далеко не приносят той пользы, как в своей стране. И понятно: английские учреждения — это здание, фундаментом которому служит национальный характер народа, т.е. его нравы, обычаи и другие элементы, из которых слагается народный характер. Вот почему если бы мы захотели пересадить английские учреждения в какую-либо страну, то прежде всего мы должны создать в этой стране таких же англичан, каких мы находим на Британских островах. Английские учреждения развивались историческим путем, путем постепенного и медленного образования; они составляют результат многовекового исторического процесса народной жизни и шли вместе, рука об руку, с жизнью, не отставая от нее и не забегая вперед.
Вот почему английская история представляет собою в современной Европе едва ли не единственный пример здорового развития национальной жизни. Эта же история доказывает, что не учреждения создают жизнь народа, а, наоборот — жизнь создает учреждения и что только те учреждения прочны и удовлетворяют всем потребностям жизни, которые развиваются путем постепенного исторического процесса. Думать иначе могут только те страстные и увлекающиеся натуры, которые, ослепленные страстью, воображают, что стоит только дать народу те или другие учреждения, чтобы разом пересоздать жизнь его по масштабу любого идеала. История не терпит скачков, а тем более страстных порывов и каких бы то ни было увлечений. История — это не юноша, страстно увлекающийся всякою новою мыслью, сулящей то или иное улучшение в быте народа, а испытанный многовековою борьбою мудрец, который каждый свой шаг на жизненном пути взвешивает строгим, холодным рассудком. Современное состояние Франции показывает, как опасны скачки и порывы на историческом пути. В конце прошлого столетия, в первую свою революцию, французский народ оторвался от своей истории: и вот в продолжение почти целого столетия он, как потерявшийся человек, бросается от одной крайности в другую, ища такого порядка, на котором он мог бы прочно остановиться. Но, как тень, бежит от него все, что может упрочить для него ту или иную форму. Таковы следствия исторических скачков!

Всякая революция есть не что иное, как переворот, который совершается в истории народа с политическою или с социальною целью или с тою и другою вместе. Характеристическая особенность каждого такого переворота есть неожиданность, а средства, к которым он прибегает для достижения своей цели, — внешняя сила, стремящаяся путем насилия, внешнего принуждения пересоздать народную жизнь, построив ее совершенно на иных началах, чем те, которые руководили ею до тех пор. От внезапного и слишком резкого перехода от старых порядков, установившихся путем медленного исторического процесса, к порядкам новым — в истории народа образуется, так сказать, прорыв, так как при этом порываются все те исторические нити, которые в форме разнообразных преданий и принципов связуют длинный ряд поколений.
Но как бы ни был велик тот или другой переворот, он, как внешнее и притом принудительное действие, не в состоянии совершенно изменить нравственных основ народной жизни, и народ, вследствие этого, остается почти при тех же понятиях, которые составляли нравственный кодекс его жизни в дореволюционное время: те же чувства, те же принципы, тот же образ мыслей, — словом, весь его нравственный и умственный строй остается почти нетронутым, потому что внешние средства для этого бессильны. Между тем новые порядки, появившиеся как результат переворота, совершенно не походят на те, которые окружали его прежнюю жизнь. Отсюда — разлад между внутренним строем народа и его внешним бытом, между содержанием и формой, и неудовольствие на новые порядки становится неизбежным. Общество, чувствуя на каждом шагу, что внешний строй его жизни не соответствует его внутреннему строю, начинает ощущать какой-то смутный страх; умами овладевает тревога, беспокойство; все чувствуют какую-то неловкость, как будто из-под ног каждого ускользает нечто такое, что в прежнее время служило как бы опорой, и народ, опомнившийся от первого удара, начинает оглядываться назад, желая возвратиться к прежним порядкам. Отсюда является реакция. Общество, в своем целом, лишенное тех руководящих принципов, которые рухнули под ударами революции вместе со старыми порядками и которые, при нормальном порядке вещей, вырабатываясь веками исторической жизни, переходят от поколения к поколению, — разделяется на несколько партий, более или менее враждебных друг другу. Одна часть общества остается верна традициям своей истории, другая, составляющая противоположный лагерь, состоит из приверженцев новых порядков. Кроме этих двух главных партий являются еще промежуточные партии, состоящие из людей, которые, сознавая, что возврат к старым порядкам уже невозможен, но и не желая почему-либо мириться с существующим, создают себе новые идеалы. Каждая из этих партий стремится водворить в стране тот порядок вещей, который соответствовал бы ее собственным идеалам. Отсюда является борьба партий, — борьба, которая не дает установиться прочному порядку вещей. Те интеллектуальные силы, которые могли бы быть употреблены на развитие внутреннего прогресса, растрачиваются здесь на бесплодную борьбу. Без исторических принципов, без преданий, без всего, что дает устойчивость и прочный порядок народной жизни, общество, лишенное исторической точки опоры, подвержено всевозможным колебаниям; подобно кораблю без руля и якорей, оно носится стихийными силами по воле слепого случая…
Не таков тот путь народной жизни, который можно назвать путем постепенного исторического движения, путем свободного внутреннего убеждения, того невидимого процесса, который совершается в глубине человеческой души. Развиваясь этим путем, историческая жизнь народа не делает скачков, а идет ровным, постепенным шагом, без тех или других уклонений в сторону. Правда, и тут не обходится без борьбы, которая составляет как бы неизбежный ингредиент человеческой природы; но эта борьба не грубой физической силы, а силы нравственной, силы духа и ума. Тут нет ни баррикад, ни эшафотов, ни темниц и других орудий насилия, без которых не обходится ни один внешний переворот.
Правда, путь этот медлен и не дает тех скороспелых плодов, которые являются как результат всякого насильственного переворота; но зато он прочен и не дает заднего хода или уклонений в сторону. Если отличительным признаком всякого внешнего переворота служит насилие или принуждение, вытекающее не из свободного общественного самосознания, а из внешнего, постороннего источника, то тот путь, который мы назвали постепенным историческим путем, наоборот, характеризуется отсутствием всякого внешнего принуждения. Короче сказать: эти два пути противоположны, как два полюса: внешний путь — путь насилия, а внутренний — путь свободного убеждения, вот различие в средствах того и другого пути, различие, которое естественно и приводит к различным результатам.
Идя внутренним путем, путем свободного убеждения, общество приходит самостоятельно к сознанию в необходимости тех или других перемен. Только после того, как это сознание проникнет в общество и охватит значительное большинство умов, наступает пора известных перемен в жизни народа, и тогда легко и свободно достигается цель и прочно устанавливается новый порядок. Напротив, внешним путем, путем насилия, легко прийти совершенно не к тем результатам, в интересах которых принимаются те или другие меры. Не нужно забывать, что человек всегда склонен верить более в истинность и безошибочность своих понятий, чем наоборот; и вот, вследствие этого, все несогласное с этими понятиями он не называет иначе как ложью и заблуждением. Поэтому все то, что не согласуется со складом наших понятий, вызывает в нас реакцию, противодействие, борьбу, которая в нашем сознании является уже как борьба добра со злом, истины с заблуждением. Тут не поможет никакое внешнее принуждение, из какого бы источника оно ни исходило; напротив, всякое насилие, употребленное в подобном случае, скорее может привести совершенно к противоположным результатам…
Русский народ также пережил один из тех внешних переворотов, которые дают неестественное направление исторической жизни народа. Хотя наша революция и имеет официальное происхождение, так как совершил ее первый русский Император, но, несмотря на это, она имеет много общего с каждой революцией, какой бы характер она ни имела. Разница между переворотом, совершенным Петром Великим, и, например, французской революцией, состоит лишь в том, что последняя имеет более политический характер, между тем как внешний переворот носит исключительно характер социальный, так как государственная форма у нас осталась прежняя. Сходство же их заключается не только в средствах, которые употреблялись здесь и там, но и в целях, по крайней мере по общей идее: средством или орудием для них обоих служило насилие, а целью — желание построить народную жизнь по своим собственным идеалам. При этом в высшей степени замечательно еще то, что как наш, так и французский переворот далеко не оправдал ожидания тех, которые произвели их. В течение полутораста лет, прошедших со смерти Петра, можно было бы, кажется, многому научиться и многое сделать самим. Но такова уж судьба всех внешних переворотов, что они бессильны привести к каким-либо положительным результатам. Как внешняя движущая сила, противоположная внутренней силе, силе внутреннего свободного сознания, каждый такой переворот, естественно, и не может привести ни к чему иному, как к неполным только результатам.
Вот почему если бы Петр начал свои преобразования не с одной только внешней стороны и вместо бритья бород и немецкого платья обратил бы исключительное внимание на просвещение ума и души своих подданных, то Россия, без сомнения, пришла бы к иным результатам…
Учились всему; но ничего серьезного не знали, да и не было в этом потребности, так как внешняя жизнь общества требовала не знаний, а лишь уменья с видом знатока рассуждать обо всем, т.е. уменья казаться тем или другим, смотря по тому, кто какую роль принял на себя в этой игре в ученость и просвещение… Так как условия внешней жизни требовали и внешних только успехов, то искусство казаться доведено у нас до высшей степени совершенства. Для того чтобы не быть, а только казаться цивилизованным человеком, нужно было немного: более или менее развязно болтать по-французски, бойко резонировать обо всем, хотя в действительности ничего не зная, легко носиться по паркету, рядиться по последней парижской моде, иметь абонемент в итальянской опере, каждый год от нечего делать слоняться по заграничным водам и, в довершение всего, обзавестись французской кухней — вот все те признаки, которыми исчерпывается наша цивилизация. Французское воспитание, руководимое разными иностранными выходцами не только сомнительной учености, но едва ли не такой же репутации, получило право гражданства в нашем высшем обществе и стало почти всеобщим. И это-то воспитание приготовило нам чуть ли не целые поколения передовых деятелей, которые, в силу своего рождения, готовясь быть официальными и неофициальными руководителями русского общества, изучали Россию и русский народ по французским учебникам… Внешность, и только одна внешность, получила у нас значение везде и во всем; внешность в образовании, внешность в воспитании, внешность в общественной и государственной жизни, словом, с какой бы стороны мы ни взглянули на жизнь нашего общества, везде найдем только одно: внешность, внешность и внешность…
Но подражания одной внешней жизни цивилизованных народов нам показалось мало, и мы дошли до такого абсурда, что стали пересаживать с иноземной почвы на свою не только обстановку внешней жизни, но даже и такие вещи, как нравы и обычаи, т.е. именно то, что должно составлять и действительно составляет особенность каждой национальности, мало-мальски уважающей себя. Усвоивая, таким образом, чуждые нам нравы и обычаи, мы еще более обезличиваем себя, лишаемся той самобытности, той самосозидающей силы, если можно так выразиться, которая только одна способна к действительному, а не мишурному прогрессу.
Не значит ли это то, что русское общество до сих пор живет в силу лишь одной инерции, сообщенной ему реформами Петра Великого? Исключения не составляют общего правила. Не подлежит, конечно, сомнению, что реформы эти сообщили прогресс русской жизни; но прогресс этот выразился только во внешней стороне этой жизни: он коренным образом переделал всю внешнюю обстановку русского человека; но в то же время мало коснулся самого человека, человека не внешнего, а внутреннего. То, что мы видим теперь, есть только прямой результат того исторического переворота, который мы называем иначе реформами Петра. Как внешний переворот, отличительный признак которого есть насилие, реформы эти по самой сущности своей не могли привести русскую жизнь к другим, более полным результатам. Самый крупный и в то же время самый нежелательный из результатов, к которому пришла русская жизнь вследствие своего внешнего прогресса, есть тот печальный факт, что наше образованное общество потеряло свою национальную самобытность…
Национальная самобытность, по нашему мнению, имеет в цивилизации человечества то же значение, какое индивидуальная оригинальность имеет в цивилизации отдельной нации. Чем оригинальнее духовная природа какого-либо индивидуума, т.е. чем более он заключает в себе самобытных, только ему одному свойственных начал, тем, без сомнения, плодотворнее будет его деятельность. «Люди достигают высокого достоинства и преимущества не через выкраивание себя по мерке, — говорит Милль в своем сочинении “О свободе”, — а через развитие своей индивидуальности, вызывая ее к жизни в тех пределах, которые условливаются правами и интересами других людей. Как всякое произведение носит на себе отпечаток характера того, кто его произвел, так и жизнь человеческая с развитием индивидуальности становится полнее, богаче, разнообразнее, дает более обильный материал для высоких мыслей и возвышенных чувств, укрепляет связь между индивидуумом и его расой, возвышая достоинство самой расы».
То, что говорится об индивидуальности людей, — можно сказать и об индивидуальности целых наций, так как индивидуальность той или другой нации заключается в ее самобытности, т.е. в тех самобытных началах, выработанных самостоятельной жизнью, которые составляют ее отличительный признак в ряду других наций, — ее физиономию, если можно так выразиться. Индивидуальность отдельного лица есть только незначительная часть той общей индивидуальности, которая может быть присуща целой нации: чем оригинальнее будут части, тем индивидуальнее будет целое, состоящее из этих частей.
Современная европейская цивилизация потому и отличается такою разносторонностью, сравнительно с древними цивилизациями, что в ней принимают участие несколько народностей и самобытных национальностей. Каждая такая национальность вносит в общую цивилизацию свой собственный элемент, нечто такое, чего не могут дать другие нации. Таким образом, одна нация дополняет то, что недостает другой. Отсюда — разнообразие как в содержании, так и в формах европейской цивилизации. Нет и не может быть такой нации, которая одними собственными средствами достигла бы в цивилизации совершенства, доступного для всего человечества. Нации в этом отношении подчиняются тем же законам, как и отдельные личности: культурные силы нации так же ограниченны и односторонни, сравнительно с тем, что может представить совокупность нескольких наций, как ограниченны и односторонни способности отдельного человека.
Вот почему современная европейская цивилизация была бы, без сомнения, гораздо разностороннее и, так сказать, роскошнее, если бы Западная Европа заключала в себе большее число самобытных национальностей; но западноевропейские народности, несмотря на их видимую отдельность, слишком близки друг другу. До сих пор во главе европейской цивилизации стоят два племени: романское и германское, которые имеют слишком много общего, чтобы придать ей большую разносторонность.
Если индивидуальность не находит достаточного простора в Западной Европе, то что же сказать про наши общественные порядки, которые есть лишь неудачный сколок с западноевропейских? Всегда почти бывает так, что когда один индивидуум начинает бессознательно подражать другому, то недостатки, присущие последнему, у первого почти всегда достигают своего крайнего развития, потому ли, что находят для себя более плодотворную почву?.. Нечто подобное случилось и с нами: то, что в Западной Европе существует как бы случайно, хотя и постоянно, у нас то же самое возведено чуть ли не в систему, подобно Китаю. Нигде нет такого беспощадного нивелирования всех природных особенностей, присущих каждому индивидууму, как у нас; нигде нет такой нетерпимости ко всему, что не подходит под уровень общепринятых понятий, как в нашем обществе; нигде оригинальность, высказывающаяся в поступках или мнениях того или другого индивидуума, если только она высказывается у нас когда-нибудь, не преследуется с таким ожесточением, как опять-таки у нас; с другой стороны, нигде нет такого огульного самоуничижения, такого духовного аскетизма, как в среде русского общества. И такой-то порядок, неестественный для разумного человеческого существования, не только терпится у нас, но и считается как признак цивилизации… Если вы, например, поставите такой вопрос: почему то или другое делается у нас так, а не иначе, или — почему у нас все, как один человек, поступают в известном деле так, как будто бы все они имеют один вкус, одни желания и одни понятия и совершенно лишены того, что называется индивидуальными особенностями, то вас ожидает один и тот же ответ: «так принято между образованными людьми», как будто образование — такой фактор, который делает из людей автоматов, ничего не имеющих своего — ни вкуса, ни желаний, ни мыслей, ни чувств!..
К сожалению, Россия до сих пор шла как раз вразрез с этими принципами: мы не только изгнали из своей среды всякую индивидуальность, но и во имя каких-то высших интересов, которых мы сами едва ли понимаем, уничтожили свою национальную самобытность. И такое-то печальное состояние существует не только в жизни нашего общества, но и в жизни государства.
Если англичане кладут в основание своих учреждений национальный характер народа, то мы, русские, до сих пор действовали совершенно иначе: наши учреждения имеют не национальный характер, как там, а скорее характер той страны, откуда они заимствованы, или же в них замечается совершенно абстрактный характер. Действительно, мы, русские, к сожалению, не можем указать ни на одно из своих учреждений, которое можно было бы назвать национальным учреждением. Начиная с легкой руки Петра I мы до сих пор не создали ничего, что мы могли бы назвать своим.
То же самое случилось и с нашей военной системой. Возьмем для примера хоть систему отпусков, которая нас теперь занимает. Она получила свое начало в силу той простой истины, что невозможно в мирное время содержать в рядах армии постоянно все то число людей, которое необходимо иметь на случай войны, не истощая чрезмерными расходами страны. Отсюда — держать этих людей в рядах армии в мирное время только часть, увольняя остальных в отпуск и призывая их лишь в случае войны. Таким образом, весь вопрос здесь сводится на вопрос чисто финансовый. Отсюда ясно, что идея, положенная в основание этой системы, имеет свое значение и смысл всюду: будь то Китай, Япония, Россия или Франция. Но в какой форме должна быть осуществлена эта идея — это другой вопрос, который не везде одинаково может быть разрешен, потому что здесь все зависит от местных условий и национальных особенностей данного народа. Так, например, в Пруссии тоже существует кадровая система; но идея этой системы применена там иначе, чем где-либо в другой стране, и прусская военная система в этом отношении может считаться чисто национальным учреждением. Напротив, мы заимствовали не только идею системы, но и форму, в которую она вылилась у себя на родине. Вот почему прусская военная система, как национальное учреждение, дала такие блестящие результаты в отношении мобилизации войск и стала гордостью своего народа! Мы же, пересадив целиком эту систему с чужой почвы на родную, получили, как и следовало ожидать, далеко не блестящие результаты…

Запись опубликована в рубрике морально-психологические основы с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий