Сила армии

В чем с нашей военной точки зрения заключалось влияние всей жизни государства на силу армии? Каковы те требования, которые предъявляются организаторами военной силы, чтобы армия была способна побеждать? В области духа таких требований два. Первое — постройка военной психологии армии на лозунгах, принятых большинством страны. Я не вхожу в обсуждение, как и почему принятых, но утверждаю лишь, что базой духа армии должно быть общественное мнение большинства народной массы, дающих как рядовых бойцов, так и командный состав. Это единство мнений создает связь армии в одно целое, связывает командира и стрелка, оно дает базу для построения дисциплины, импульс для развития самодеятельности, которая, в свою очередь, создает обстановку, в которой армия начинает учиться и знать свое дело.
Единство духа может создаться в том лишь случае, если интересы организаторов совпадают с интересами масс. Причем это положение надо брать не объективно, но субъективно. Дворянство при Петре объективно было уже классом эксплуататоров, но при Петре и при Екатерине, и даже в 1812 году все же были обширные слои крестьянства, которые считали, что, несмотря на все невзгоды того строя, в котором они жили, иначе жизнь устроить нельзя, ибо тогда либо внешний враг нападает и еще худшую беду причинит (поляки в 1613 году, шведы в 1706 г., французы в 1812 г.), либо свой лихой человек сведет со свету, как в Смутное время. Словом, какое-то внутреннее психологическое равновесие в стране является тем фундаментом, на котором армия строится лучше всего.

Наша борьба с французской революцией всецело подтверждает эту мысль. Другое требование, которое предъявляется к организаторам в армии, — это — требование личного примера. В этом, с моей точки зрения, ярче всего сказывается жизненность господствующего класса. Народная масса своим трудом создавала организатору привилегированное положение, освобождая его от физического труда, но она без слов, быть может, требовала, чтобы в трудную минуту он был впереди. Петр под Лесной и Полтавой, Суворов, Багратион, все их сторонники были только лучшими в своей среде. Дворянство, создавая армию в период ее расцвета, лично стало в ряды войск и первым шло в бой на смерть. Идея была дороже жизни, и армия была армией победы. Но умирает доблесть в дворянстве. Все меньше и меньше хочет оно расстаться с жизнью, в которой ему создано привилегированное положение. Ряды офицерства заполняются случайным элементом, наемниками, лично не связанными с интересами класса, которых один только идеализм — «любовь к родине» должна была, по мнению организаторов армии, вести на подвиг. Но оторванный от почвы идеализм масс гибнет, если под ним нет материальной базы. Отдельные же, самые самоотверженные люди не могут решить победы. Один в поле не воин.
Таким образом, служение интересам масс и личный идеализм делали силу дворянства в первую пору их господства. Развитие эгоизма повело к разрыву с массами, нарушению единства духа, потере веры и авторитета вождей и крушению армии.
Установив эти положения, мы подходим к основному вопросу, который нас интересует. На протяжении нашей военной истории мы видим борьбу двух начал. Армии революции и армии реакции, духовные силы которых построены на базе твердых исторических традиций.
Мы видим, что вышедшая из социального переворота армия Петра разбивает шведов — ясно выраженную армию исторической традиции, а объективно для России бывшей армией реакции. Мы видим борьбу суворовской армии — исторической традиции, а объективно армии реакции — побеждающей армию французской революции, и, наконец, нашу армию в XIX веке, где реакция торжествовала, — терпящей почти одни только тяжелые неудачи. В чем же сила и слабость армии революции и армия реакции? Почему в одних случаях побеждала революционная сила, а в других торжествовали армии исторической традиции?
Ответить на этот вопрос, конечно, нельзя в пределах военной истории. Мы можем наметить лишь некоторые любопытные со своей точки зрения моменты. Мне представляется, что сила армий революции определяется прежде всего близостью командующего состава и массы, жизненностью идей войны и боя, взятых из самой практики, и огромной самодеятельностью, энергией комсостава и лучших представителей массы, причем аппарат страшной силы принуждения тянет за передовыми бойцами всех остальных. Но рядом с этими сильными сторонами есть и крупные дефекты. Большая неустойчивость настроений массы, армия, приходящая от того, что нет идей, принятых и привоспитанных, ставших традиционно привычными, лежащими в подсознании масс. Каждая идея все время перерабатывается и под влиянием новых данных обстановки оценивается различно. Другая слабая сторона — это недостаток знаний у всей армии, особенно комсостава, и недостаток технических средств и подготовки.
Все это мы видим в Петровской и французской армии в первые годы после переворота, но мы видели, как постепенно те живые силы, которые выдвинул новый правящий класс, как они превозмогли все эти недостатки. Но почему же, победив, Петровская армия сумела закрепить положение нового класса в стране, а армия французской революции в конце концов была раздавлена и распущена?
Мне думается, что в Петровской армии была глубже понята суть и структура армии, те психологические принципы, на которых она строится, а именно: необходимость опереться на мнение массы, тесно связать начальника и подчиненного и, главное, что эта армия не вышла из своих границ для завоевательских целей, а обеспечив те цели борьбы за существование новой России, немедленно вернулась в свои пределы, в представлении соседей обратилась в армию, стремившуюся к порабощению их. В 1812 году мы видели ту страшную волну протеста, которую они вызвали в России и которой они были сломлены.
Таким образом, близость к массам, тесная связь с их психологией и скромность в момент победы — вот то, что дало Петру победу и отсутствие чего — с военной точки зрения — определило поражение армии французской революции.
Другим важнейшим фактором, определяющим состояние военного искусства, являются технические средства борьбы, которыми располагает армия. Они влияют на тактику, на стратегию, на организацию армии и на всю жизнь войска. Нужно сказать, — и такая мысль звучит парадоксально, — но крушение нашей старой армии в значительной мере объясняется тем, что на вооружении состояло машинное оружие. При вооружении кремневым оружием старый строй, вероятно, долго бы еще просуществовал. Изученный материал позволяет до известной степени ответить на этот вопрос.
Слабая техника в армии Петра и Суворова позволяла вести войну со сравнительно слабыми силами: 300000 при Петре и 500000 при Екатерине были взяты в период почти четверти века. В войне участвовала сравнительно небольшая часть населения, которую при длительной службе можно было перевоспитать, не обращая внимания на военную подготовку населения. Но развитие техники во 2 половине XIX века пошло усиленным темпом; появилось нарезное оружие, которое сменилось автоматическим и скорострельным, и это повело к тому, что во время мировой войны все взрослое мужское население оказалось призванным под знамена. Если в петровскую пору в войне участвовали один человек из 12 взрослых мужчин, то машинное оружие сделало то, что вся народная масса была поднята и поставлена к лицу со смертью за цели, которые ей были непонятны. Таким образом, появление машинного оружия прежде всего сделало то, что правительство, действовавшее вразрез с основными интересами народных масс, оказалось вынужденным на них же опереться, да еще в самую тяжелую минуту и ожидая от них жертвы, которой оно вправе было ждать только от тех, кто был с ним связан не на жизнь, а на смерть, т.е. от дворян.
Но этим не ограничилось влияние роста техники. Мы видели, как все сложнее и сложнее становилось оружие, как все больше и больше самодеятельности требовало оно для того, чтобы с полным успехом быть примененным к делу. Умственное развитие, знание дела и способность к частному почину, который Петр и Суворов в армиях с кремневым ружьем требовали преимущественно от начальников, при появлении нареза, а в особенности скорострелки пришлось потребовать от всех сверху и донизу. Толковый выстрел из 3-линейной винтовки потребовал иногда столько же самодеятельности, как применение 100-пушечной батареи. Мало того, если в суворовское время при линейном порядке самодеятельность частных начальников была очень полезной силой, то все же обычно, при правильной работе командования, вся масса командного состава должна была лишь точно подчиняться дисциплине. Начиная же с появления нарезного оружия и в особенности скорострельного она обратилась в обязанность обихода. Без самодеятельности всей армии, без строго организованной коллективной работы армия победить не может. Тот, кто не усвоит этого положения, тот не сможет подойти к пониманию современной войны и современной организации.
Таким образом, в то время, как политические причины все расширяли пропасть, лежавшую между дворянством и остальной Россией, разрывая единство настроений, вырывая у всей недворянской России импульсы к деятельности, техника вооруженной борьбы, наоборот, вовлекла все более и более широкие слои под ружье, требуя для успеха дела их самодеятельности. Именно эта коллизия, проявившаяся во всей жизни страны, была причиной, обрушившей старый отрой, открыв перед нами возможность создания новой жизни, где массы явятся сами хозяевами, где массовые импульсы коллективного действия станут главным двигателем жизни и где можно будет полностью использовать силу техники, опираясь на самодеятельность массы. Этот параллельный процесс развития в политической обстановке классовых противоречий и рост техники определяли собой основной фон, на котором развивалась организационная подготовка армии, и боевая — руководство ею на войне.
Обратимся прежде всего к вопросу деятельности в области воспитания войск — в области организации духа.
Вся изученная нами история нашей старой армии с полной несомненностью убеждает нас в превосходстве духа над техникой. Победит, как писал Драгомиров, не тот, кто умнее, хитрее и лучше вооружен, а тот, кто больше хочет победить и кто меньше себя жалеет. Армия революции, которой некуда отступать, «смерть или победа», в этом смысле страшная сила.
Развивая технику, стремясь придать ее в возможно большем числе нашим войскам, не забудем отдать как можно больше усилий воспитанию армии, ныне, значит, всего народа, ибо именно прочное воспитание было той силой, которая решила нашу победу над армией французской революции. Не забудем, что надо организовать силы духа народа для войны. Эти силы нельзя создать, если их нет, если социальная и экономическая обстановка не дает массам импульсы для борьбы. Народные массы России в 1917 г. не видели, во имя чего они должны бороться с немцами, но они ясно поняли, почему им опасен приход в Москву Деникина, французов и англичан. И на базе реальных жизненных интересов, когда массам дано «за что воевать», создается определенное состояние сознания — дух армии, который является базой для организации победы. Ибо когда есть база, есть предпосылки, то надо их выявить массам, развить их понимание, и в психологии армии появится та устойчивость, которая им необходима в тяжелых кризисах боя. Но если такие силы духа есть, то они могут быть организованы даже в том случае, если силы эти невелики, как они фактически были невелики в армиях аракчеевской и милютинсхой поры. Но при очень больших силах они могут быть дезорганизованы, так, как они были дезорганизованы после петровского переворота. И тогда такую армию ожидает Нарва. Посмотрим же, к чему в этой области сводятся выводы нашей истории.
В эпоху расцвета наши вожди требовали, чтобы офицер и солдат ясно понимали, за что они идут в бой и на смерть, и эту идею должны полюбить больше жизни. «Воин должен идти на смерть счастливым», — эту идею мы видим в основе воспитательной системы нашей старой армии, систему, создавшую ее несокрушимую силу до тех пор, пока не умер основной лозунг, на котором она строилась: «За веру, царя и отечество», т.е. до тех пор, пока народ в его массе в 1904–1905 гг., 1914–1917 гг. не убедился в том, что организаторы, выдвигавшие этот лозунг, в действительности разошлись с тем, что было благо народа, и преследовали лишь свои узкие классовые интересы. Но пока основной лозунг был жив в сознании масс, а это имело место весь тот период, который мы изучали, на нем отроилась сила нашей старой армии. Во имя этих, когда-то дорогих идеалов, начальник требовал поддержания дисциплины, требовал и сам шел на жертву собой в бою. Во имя этих идеалов начальник мог рассчитывать на коллективную поддержку всех, входивших в состав армии, он мог рассчитывать на их желание активно, от сердца, по мере сил и разумения содействовать общему делу. Начальник мог рассчитывать на активную помощь, сотрудничество подчиненных, он мог опираться на активные стороны их духа, как это делали и Петр, и Суворов, и Скобелев. Даже тогда, когда внутренняя политическая борьба привела к подавлению личности в армии, и тогда этот лозунг объединял всю массу людей в один монолит, умиравший, но не сдававшийся.
Искусство заключалось в том, чтобы эта идея, действительно, проникла в сознание офицера и солдата. И до тех пор, пока офицер был дворянин, а в народной массе жили воспоминания о страшных днях внешних нашествий и внутренних смут, этот лозунг крепко держал войска под своим обаянием.
Но «скорострелка» в обстановке классовых противоречий внесла свое «разлагающее» влияние. Легко было подчинить влиянию этого лозунга людей, навсегда или надолго порвавших с жизнью (25-летняя служба), но когда пришлось поставить под ружье весь народ, с подготовкой в 3–4 месяца, то внутренний разлад выступал наружу, и революция восторжествовала. Таким образом, в наши дни можно строить армию лишь на базе интересов, осознанных массой, на лозунгах, живущих не в армии только, но и в массах народа, ибо в короткие сроки службы привить новые, чуждые их интересам и сознанию идеи невозможно, и без такой твердой базы сделать крепкую армию невозможно.
Таким образом, опыт старой армии, долгое время сильнейшей армии в Европе, ясно говорит, что сила армии — в проникновении ее простым, ясным каждому лозунгом — лозунгом, ярко отражающим основные интересы, которыми живет масса. На этом сознании растет дух армии, ее импульсы к действию, на нем строится дисциплина, он является главным фактором победы в бою, но в наши дни этот вопрос еще осложняется. Легко было идти на смерть Багратиону или Суворову, на которых было сосредоточено внимание армии. В ясном сознании целей борьбы шли они вперед, чувствуя, что «на миру и смерть красна», а в случае, если смерть минует их лично, вместе с победой их ждет и слава и награда. Честь была главным двигателем в ту пору, чего нельзя сказать о сотнях тысячах Ивановых и Петровых, смерть которых будет оплакана только их детьми, женой и матерью, а жизнь и победа лично принесет им, как они иногда ошибочно думают, лишь очень немного. Между тем без активного участия этих сотен тысяч скромных, неизвестных людей победа невозможна, и неисчислимые несчастья свалятся на их голову, мы видим, что старые рыцарские лозунги Суворова, на которых можно строить психологию командного состава, не подойдут для массы бойцов сегодняшнего дня. И лишь высокая идея долга перед всем коллективом трудящихся — долга перед своей совестью, перед обществом в борьбе за светлое будущее всего общества, всего коллектива сможет двинуть в бой те массы, за счастье которых сейчас идет великая борьба.
Вспомним лишь и не будем упускать из виду, что подобно тому, как оружие стало оружием массового действия, так идеи воспитания армии Суворова и Петра, выросшие до той более высокой ступени, на которой стоит современное человечество, должны охватить весь народ, во всеобщей системе военного воспитания и обучения, ибо армия ныне может лишь внести наличные силы духа и техники, создать же их в скоротечности современной жизни нельзя.
В чем же конкретно может выражаться эта организация народного духа для войны? Опыт нашей истории учит нас, что массы должны:
1) Понимать цели, за которые они борются.
2) Понимать суть и смысл своего маневра, т.е. ясно видеть, зачем ее учат тому или другому.
3) В самом ходе обучения, в самом темпе работы подготовки видеть, воспринимать тот бодрый дух, который собирает все сильное в каждом человеке, отбрасывает слабое. Темп подготовки должен рождать бодрость, а бодрость — силу. В особенности должна воспитываться активность и наступательный дух.
4) Видеть результаты своей работы, видеть, что она совершенствуется, растет, и это давало бы веру в себя, в свою нарождающуюся мощь.
Существует мнение, выдвигаемое группой американских психологов, что при воспитании масс нет надобности заботиться об их умственном развитии, добиваться самодеятельности. Достаточно заучить ряд приемов, которые, перейдя в подсознательную область бойца, по команде начальников будут автоматически, несмотря на опасность, выполняться людьми. Наоборот, умственное развитие их принесет лишь вред, внося дух критики и подрывая дисциплину, — наша военная история ставит это мнение на свое место. Муштровка необходима; необходимы меры, делающими автоматичными важнейшие приемы, необходимые в опасности. Ибо в сфере огня, где поле сознания занято впечатлениями боя, люди выполняют лишь то, что привито им долгим воспитанием, что из области сознания перешло в подсознание и делается автоматически. Именно этим отличается регулярное войско от случайного сборища людей. Толпа не имеет спайки. Войско сильно ей. Система приемов, воспроизводящих автоматизм, была одной из сторон суворовской школы. Но когда от его школы осталась только одна муштра, то армия постепенно в связи с ростом техники рассыпалась. Наоборот, сочетание: 1) того духовного воспитания, которое из лучших делает героев, а худшим указывает верный путь, и 2) простой, глубоко разумной и понятной войскам системы обучения — дает лучшие результаты, как то оказалось в боях суворовской эпохи…
Это активное стремление всего состава армии — принести посильную пользу общему делу, в бою и боевой работе всякого вида в нашей обстановке массовой техники, создает новый и крайне важный фактор победы, делающий армию сильной — это самодеятельность, частный почин, поставленный в нужные рамки дисциплиной, общей согласованной работой. Мы видели, как высоко ставили самодеятельность младших начальников Петр и Суворов, как много они дали в борьбе 1812 года и как тяжело сказывалось ее отсутствие в крымской и турецкой войне. Самодеятельность позволяет наилучшим образом применить к быстрой изменяющейся обстановке силы и средства (1712 г.), осуществить цель, поставленную свыше, изучить свойства новых факторов войны (1877 г.), найти способы, как их лучше всего применить и как с ними бороться. Нo это драгоценное свойство армии создается лишь в обстановке внутреннего доверия, внутреннего мира среди командного состава, его совершенно нет там, где из армии хотят сделать орудие для борьбы со своим народом (аракчеевщина). Самодеятельность развивается в обстановке, где старший начальник внимательно учит армию, бережно относится к подчиненным, совершившим невольную ошибку, зная, что не ошибается тот, кто ничего не делает.
Таким образом, развитие самодеятельности, направляемой и организуемой свыше, составляет один из основных выводов прошлого: воспитание самодеятельности есть основная задача каждого начальника, работающего над созданием армии. Надо сказать, что эта мысль в нашей молодой армии еще не сознана, и обязанностью каждого офицера генерального штаба является пропаганда ее так же, как уяснение идей и задач революции. Идея дисциплины проста и понятна. Она усвоена массами. В самодеятельности же многие, напуганные «властью на местах», до сих пор видят опасное своеволие, дезорганизующий, разрушающий процесс. Между тем уже история армии XVIII столетия указывает нам, какой мощной силой являлся почин частных начальников, а развитие техники в XIX веке, как я пытался показать, есть основной фактор, вызвавший на сцену самодеятельность масс. Воспитание самодеятельности, так отвечающее духу новой, вышедшей из революции России, должно стать такой же основой всеобщего воспитания народа, как и дисциплина. Я полагал бы, что развитие самодеятельности должно быть построено на следующих основаниях:
1) Начальник ставит лишь цель и дает средства. Выбор способа действий составляет прерогативу подчиненного.
2) В случае ошибок или неудачи подчиненного как начальник, так и соседи по работе всеми способами поддерживают и помогают выйти из трудного положения, ни в коем случае не обрушиваясь на него карами, если только в его работе не было злой воли.
3) Если нет времени или возможности испросить приказа начальника, а обстановка изменилась и требует быстрых действий, подчиненный имеет право действовать по собственному почину, имея в виду общую цель действий и не исполняя приказов, данных ранее и не соответствующих новой обстановке.
4) Нужно карать не того подчиненного, кто, увлекшись и действуя энергично, допускает ошибку, а того, кто бездействует, боясь взять на себя ответственность за свою самодеятельность…
Мы видим прежде всего, какое важное значение имеет глубокое, проникновенное знание войны и ее законов. Иногда кажется, что можно вести войну, не зная ее закона, но опыт XIX века, когда военная мысль была загнана, показывает нам на примерах севастопольской, турецкой, японской и мировой войны, что падение науки, связанное с умиранием господствующего класса, осуждает армию на поражение. Лишь серьезное, глубокое знание, не ремесленное только, а доходящее до самой сути вопроса, дает победу «малым трудом и малой кровью».
Наука укажет способы действий, превосходство наступательного образа действий, значение принципа сохранения почина действий в своих руках, принципа частной победы, внезапности, так ярко выявившихся в рассмотренных войнах XVIII века. Наука же укажет на великое, решающее значение характера у командного состава, без чего все эти прекрасные вещи, так часто наблюдаемые в период расцвета дворянской армии, совершенно не находят себе применения; только сильные духом люди, умеющие решаться, способные рисковать, могут побеждать. Иначе никакие «принципы» не помогут. Богатство такими характерами — сила армии революции. Нужно лишь искать их и выдвигать. Изучая военное искусство, невольно читатель задает себе вопрос, не есть ли военное искусство дело людей исключительно одаренных, недоступное среднему человеку. Но вывод нашей истории другой. Если армии нужен Петр и Суворов, то ей нужны те массы среднего и младшего командного состава, без которого они ничего сделать не смогут. И работа масс комсостава также должна быть искусна. Это искусство дается глубоким размышлением над своим опытом, над историей и здравым смыслом. Таким образом, ничего сверхъестественного в военном искусстве нет. Нужна лишь разумная, твердая работа над самообразованием. А все остальное приложится. Я нарочно стараюсь в вопросах вождения избегать «рецептов». Военная наука не может сказать, где, когда и что именно нужно делать. Военная наука лишь указывает пути, направления и подготовляет работников, а что сделать — это дело искусства, дело здравого смысла каждого начальника на месте действий и глубокого изучения военной истории.
Я хочу еще обратить внимание на прием, который удивительно красочно проходит через всю нашу историю в ее лучшей поре, это умение оценить реальное соотношение сил. Достаточно изучить борьбу Петра с первоклассной армией современной Европы — шведской, Кутузова — с подавляющими силами, выдвинутыми Наполеоном, чтобы сразу понять, что именно этот холодный расчет заставил наших вождей отсрочить время решительного боя до тех пор, пока силы сравняются. Посмотрите, так же действует и Суворов, останавливаясь в Бресте, и эта сдержанность людей, всей своей боевой жизнью доказавших, как высоко они ценят соотношение сил и что наступление во что бы то ни стало всегда лучший способ победить. Германские рабочие в марте 1921 года и мы под Варшавой ясно почувствовали, что бывают случаи, когда здравая оценка обстановки заставляет отсрочить решение с тем, чтобы выигранное таким путем время использовать для ослабления врага и усиления своих войск. Оценка эта, в которой видную роль играют духовные факторы, чрезвычайно трудно учитываемые, должна идти рядом боев, не доведенных до решения, где не поставлена на карту судьба всей вооруженной силы.
Таковы: Головино, Лесная, Бородино и т.д.; результаты давали возможность ясно учесть соотношение сил, и Петр, Меньшиков, Кутузов не задумывались прервать бой. В наших будущих боях с силами, подготовляемыми капиталистическим миром, силами, которые иногда могут быть значительно сильнейшими, особенно в области техники, этот прием должен быть разучен и понят, и как таковой, не вызывает разложения войск. Нужно, однако, и здесь же сказать, что в лучшую пору нашей истории мы не знали боев, не определенных по замыслу. Бой давался на уничтожение врага, и только вождь один, а не войска, давал оценку обстановке, решая, что делать дальше… 1922 г.
(Верховский А. Очерк по истории военного искусства в России XVIII и XIX вв. — М., 1922).

Запись опубликована в рубрике Статьи с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий