Содержание русской военной доктрины

Творчество есть высшая форма проявления человеческой деятельности в любой области. Оно парит над грудой учебников, научных положений и теорий. Это инстинкт, острое чутье, схватка — в сочетании с энергией, достигающей в минуты творчества точки кипения. Это нечто невесомое, неизмеримое, таинственное, как все то, что относится к области духа, а не материи.
Для людей-творцов наука и извлекаемые из нее знания лишь подспорье. Суворов, этот лучший из профессоров военного искусства, и Наполеон — оба горячо рекомендовали следовать их примеру и изучать историю войн и деяния великих полководцев, т.е. учиться военному делу не только практически, но и теоретически. Но и Суворов и Наполеон были сами независимы от книжных рецептов. Обладая высшим духовным пониманием природы войны, боя и человека, эти люди создавали шедевры, стратегические и тактические, блиставшие совершенной новизной. Выигранные мастерские сражения могут иметь отдаленное сходство между собой, но каждое из них все же стоит особняком. Арколе и Аустерлиц Наполеона, Нови, Рымник и Измаил Суворова не имели себе образцов в прошлом и никогда не были повторены. Отличительная черта мастерского произведения — его неподражаемость. Полководец, который, давая сражение, будет перебирать в уме известные ему шедевры военного искусства в надежде воспроизвести одно из них — потерпит поражение наверно. Это шпаргалист. Результат будет такой же плачевный, как в случае Куропаткина, поехавшего в Маньчжурию воспроизводить кампанию 1812 г. и запасшегося не только троекратным терпением, но и последними исследованиями Харкевича по этой кампании плюс, в придачу, сам их автор в должности ген.-квартирмейстера. Шпаргалка не помогла.

Значение присутствия творческого гения лучше всего видно на примере Петра Великого. Учиться ему систематически было некогда. Ловил знания на ходу — и на большом. Не было времени ему читать и великих полководцев, ему предшествовавших. Известные нам переводные учебники, по которым юный Петр изучал военные науки, были элементарны и неуклюжи даже для той эпохи. Это не помешало ему оставить потомству никогда и никем не превзойденную Полтаву и один из величайших образцов стратегии — кампанию 1700–1709 гг.
Однако творческий гений или даже более доступный человечеству творческий талант встречается не на каждом шагу и не в каждую эпоху. За целое столетие, протекшее после заката Наполеона под Ватерлоо, ни одна армия не дала генерала, обладавшего свойствами военного гения. Поражающие воображение победы немцев в 1870–71 гг. не были сиянием, окружавшим военный гений отдельного лица, и Мольтке был лишь превосходный механик. Он брал вычислениями и опирался на материю (безусловное, подавляющее превосходство сил). Из всех полководцев после наполеоновской эпохи был только один, в котором бил настоящий пульс свободного творчества: М.Д. Скобелев. Это был художник, равного которому по размаху не подыскать среди имен удачливых европейских и японских генералов нашего времени. Досадно, что Скобелев не дожил до Русско-японской войны и во главе армии оказался не он, а его начальник штаба. Жаль также, что Скобелеву не пришлось попробовать свои силы на западноевропейском поле действий, равно как и то, что Суворову не довелось встретить Бонапарта. Из русских генералов к скобелевскому творчеству подходит только Н.Н. Юденич с его художественным боем под Сарыкамышем и не менее мастерской Эрзерумской операцией.
Для человека, полного творческих сил, умственных и волевых, школа является лишь средством. Но для всякого деятеля школа имеет тренирующее значение. Она подвигает его к творчеству, развивая тот строящий потенциал, который имеется в каждом нормальном и здоровом человеке; из скрытого состояния постепенно превращая его в открытое; давая для него материал и подсказывая средства.
В истории искусств, в которых творчество является началом и концом, отдельные имена стоят недосягаемо высоко. Но под ними и вокруг грудятся многочисленные мастера низших степеней, дружно составляя ту или иную «Школу». Военное искусство не составляет исключения. Разница заключается только в том, что оно ответственно и что без него государству жить уверенно нельзя. Народ может обойтись без картинных галерей или организованной музыки, но он должен иметь армию, способную побеждать, т.е. уметь «творить». Способность эта обеспечивается настоем определенных знаний и навыков, соответствующих эпохе, свойствам данного народа, и наличием Школы. Если над ней поднимается отдельное лицо — прирожденный Вождь — это счастье народа и страны, посланное свыше. Если нет — Школа должна вытянуть своим дружным артельным усилием. Типичный пример — три наши победы Семилетней войны, в двух случаях против Фридриха Великого. Побеждала Школа. Исключительный и художественный Куннерсдорф не столько результат творческого гения Салтыкова, сколько достояние русской боевой Школы. Главнокомандующие менялись, как перчатки, а армия продолжала делать свое дело и успевать. Крепки были начала, заложенные петровской тренировкой. Школа же вытянула нас в единоборстве с другим первоклассным военным мастером в 1812 году. И неудивительно: ведь со времени суворовского похода в Италии и Швейцарии — последних его шедевров — прошло немного больше десятилетия. Не только предание было свежо, но и создавшие его люди еще были частью живы (вспомните аттестацию русской армии, данную Кутузовым по принятии командования). Наполеону следовало это понять после Прейсиш-Эйлау. Но нет: он помнит только Аустерлиц и Фридланд. Раскаяться в ошибках своей памяти ему пришлось в Бородинском бою — этой жемчужине русской Школы. По Бородинскому сражению можно точно установить основные ее свойства в течение всего 18-го века и вплоть до окончания наполеоновских войн. Необыкновенное упорство, находчивость, гибкость боевых строев и порядков, самостоятельность, понимание маневра, взаимная поддержка, стойкость («мало убить, надо повалить») и доблесть, доблесть, доблесть.
Трагедия, когда в хорошо налаженную Школу попадают соринки или когда ей дают заржаветь, как это было у нас перед Крымской войной. Еще большая трагедия, когда сам полководец является попавшей в машину соринкой. Куропаткин, как и Мольтке, поклонялся расчету и материи; но в то время, как Мольтке понимает место того и другого и не мешал армии работать (рожденные Мольтке «директивы»), Куропаткин походил на механика, боящегося шума машины, им же самим пущенной в ход; он косился на рычаги с надписями «стоп» и «задний ход» с занесенной над ними готовой рукой. Много зная, но плохо чувствуя пульс операций и боя, Куропаткин никогда не умел отличить важное от неважного, решающее от вспомогательного. Начали мы, правда, со слабой «Школой», но, пройдя через три урока (Тюренчен, Вафангоу и Дашичао), представляли послушный организм, который мог дать отличную работу. В армии проснулись присущие ей свойства, что она доказала блестяще в боях Ляоянской операции. Превосходен был план Ляоянского сражения: сократив фронт при посредстве укрепленной полосы, ударить нашим левым флангом. Но упорное исполнение до конца оказалось не по плечу полководцу. В результате при первой заминке «ход назад» и один из примеров упущенного случая разбить неприятеля. То же повторилось в разных формах на Шахэ, под Сандепу и под Мукденом. В Русско-японской войне нашей Школе не удалось перевесить бездарность старшего руководства. Примером схватки двух различных Школ является Первая Марна. Французская Школа была годами воспитана на идее маневра и в страхе перед пассивностью и предвзятыми решениями. Доктрина эта была стройной и связно проведена во всех французских уставах и боевых наставлениях. В сторожевом охранении, например, не меньше половины данных сил оставлялось в резерве в готовности двинуться в нужном направлении указанной жидкой наблюдательной линией передовых постов и застав и дать хороший бой. Охранялись движением и боем, а не пассивной обороной, как это было, скажем, у нас, где полагались на силу передовых позиций и отпихивание пр-ка; а на резервы в охранении смотрели как на поддержки, с печальной ролью таят в боевой линии и затыкать дыры. Характерно, что первое научное исследование о месте маневра в бою и его капитальном значении, с разработкой его техники, вышедшее после семидесятых годов, принадлежало перу французского генерала и начальника франц. военной академии (Фошу).
Германская Школа была насыщена до отказа доктриной охватов и кольцевого окружения (Канны и Седан) и, следовательно, задавалась предвзятой идеей не только одного определенного способа действий, но и мыслью о подавляющем численном превосходстве. Военная игра 1905 года, шедшая под знаменем Шлиффена, только утвердила немцев в правоте их теории: на бумаге все армии французов и русских были, группами и в одиночку, окручены германцами и взяты в плен! Когда задуманное повторение Канн под Парижем, предпринятое с негодными средствами, потерпело крушение, немецкое командование растерялось. «Школа» в лице фон Клука и его армии попробовала подать реплику, но неудачно. Мольтке же, как зачарованный, хватался за воздух, не имея ничего на замену лопнувшего плана. Простая мысль о необходимости решительной перегруппировки для нового маневра не приходила ему в голову, и половина фронта топталась на месте, слушая о том, как погибают лелеянные Канны.
Между тем французское управление, нашколенное на свободном творчестве, на идее движения и не скованное никакой затверделой формулой, в минуту видимой катастрофы находит спасение в перегруппировке и в маневре. В течение всего тяжелого отхода франц. армий от бельгийской границы Жоффр думает только о двух вещах: зацепиться за какой-нибудь естественный рубеж (… Энн, Марна, Сена — все равно!) и, перегруппировав армии и корпуса, образовать сильный кулак для перехода в контратаку. Здесь рука механика была занесена — даже в отчаянной на первый взгляд обстановке — над рычагом «ход вперед», а «не назад». В решительном сражении на Марне в сентябре 1914 г. не Жоффр победил Мольтке, а французская Школа одолела германскую.
Для того чтобы Школа могла рассчитывать на победу, нужно, чтобы, во-первых, принятая доктрина проникла армию сверху донизу, а во-вторых, чтобы она воспитывала творчество, активность и самодеятельность. Без единства и общего понимания явлений войны нет Школы. Доктрина, засоренная внешностями и тянущаяся к рецептам, т.е. убивающая свободу творчества, не полезная, а вредная доктрина. При ней из-за сучьев не видят лес, как это случилось с прусскими армиями эпохи Иены и Ауэрштета и русскими войсками злополучной памяти Альмы, Инкермана и Черной речки. Поэтому так важен состав и объем доктрины. Нам, русским, нет надобности ходить далеко и за рубеж, чтобы почерпнуть основы, на которых должна быть построена доктрина. Лучшего конспекта, данного Суворовым в его «Науке побеждать», не найти. Как бы усердно мы ни искали в ней узких указаний и шаблонов — их там нет. Есть тактические советы чисто практического свойства для той эпохи, но они направлены всецело на обеспечение главных идей: подчинения воли неприятеля своей активности, взаимной поддержки, маневра, наступления. Так, например, Суворов точно указывает форму движения пехоты в линейном порядке под огнем; но собственно занимает его мысль о том, как обеспечить и ускорить сближение с пр-ком для удара на критических дистанциях.
Та же мысль должна руководить тактиком и теперь. Тогда это была дистанция картечного артиллерийского огня, теперь — картечного пехотного, т.е. пулеметного. Но, говоря в другом месте об атаке колоннами против колонн, Суворов тем самым указывает на присущее форме место «средства», а не цели. Главное, соображай и твори по обстановке!
О том, что общность пониманий и тактического обихода является залогом успеха, Суворов сказал в своей знаменитой фразе: «Каждый воин должен понимать свой маневр». Как может он понимать маневр без знаний, тактического развития и общих понятий? Этот афоризм — в защиту идеи Школы, доктрины; но, конечно, здоровой Школы и свободной, творческой доктрины.
О частном почине и самодеятельности: «Я повелел идти вперед, ты видишь — не иди вперед… Я вправо, должно влево — меня не слушать». Никогда вы не встретите у Суворова тяготения к материальным залогам победы. Он говорит не о принципе превосходства сил, а о принципе уметь бить и с меньшинством. «Воюют не числом, а умением». «Быстрота и внезапность заменяют число».
Не задавался также Суворов поучать чужие народы.
Он считался только с русским характером и с особенностями русского человека. Глубоко изучив эти последние, Суворов не сомневался, например, в изумительной способности русских к обороне. Именно поэтому, а не потому, что он отрицал оборону, Суворов втирал идею «ничего, кроме наступательного». Нужно было воспитанием восполнить то, чего подчас не хватало среднему русскому начальнику и солдату. Того же порядка и знаменитая борьба Суворова о «немогузнайством». Суворовская «Наука побеждать» является неистощимым источником для размышлений и вдохновения. Она имеет лишь один недостаток: начав цитировать и разбирать огненные и меткие мысли этой несравненной программы для русской Школы военного искусства, теряешься в выборе. Все так важно и все так связано друг с другом. Как Суворов рекомендовал всегда видеть военное дело в его целом, не хватаясь за частности, так и записанная Суворовым его «Школа» неразделима — как заповеди. К сожалению, она долго рассматривалась скорее как курьезный памятник своеобразной манеры Суворова выражаться. Из нее выхватывали отдельные фразы, бившие своей красочностью, и пользовались ими то для «красного словца», то для подкрепления чьей-либо узкой теории. Будучи вырваны из целого, эти цитаты подчас не только не были полезны, но вредны. Лишь целое верно и полно отражало философию и дух суворовской, т.е. русской национальной Школы. Только это целое, во всем его объеме, и должно было сделаться необходимым катехизисом истин, вбиваемых в плоть и в кровь офицера и солдата.
Совершенно очевидно, что суворовская «Наука побеждать» «призывает не к копированию и не к шаблонам, а к непрерывному творчеству. Подойти к этому, — неоднократно подчеркивает Суворов — можно и должно через Школу. «Учись, учись, учись» звучит на каждом шагу. Можно, однако, наверное утверждать, что Александр Васильевич, окажись он в нашем веке, поморщился бы при слове «доктрина». Во-первых, от самого понятия отдает кабинетом. Представляется — в карикатуре, конечно, — что можно высидеть ту или иную военную «доктрину», т.е. теорию боевых действий, в мирное время и, зарядившись ею, отправляться воевать. Затем, если эта доктрина провалилась, как это произошло о немцами в 1914 году, то стоит только поискать на книжной полке и выбрать другую, более подходящую теорию. В слове «доктрина» не чувствуется присутствия людского материала, жизни, движения, психологии. Слово сухое и узкое.
Если без него не обойтись и оно стало модным, пусть! Но тогда давайте понимать его шире и свободнее — как Школу. Школа — это не только теория: в это понятие входят весь исторический опыт народа, его свойства, самый народ с его достоинствами и недостатками. Военное искусство международно, но оно и национально. Русская «Школа» звучит широко, вместительно и понятно. Русская военная «доктрина» звучит странно, мелко и как-то частно, точно говоря от имени русской военной канцелярии, а не от России.
Кабинетность понятия была причиной появления двух очень неприятных родственников доктрины: доктринерства и доктринера. Хотя Суворов не имел дела со словом «доктрина», но предвидел производное явление и предупреждал против него. Он не хотел, чтобы русские военные уподобились ученикам Аристотеля — «перипатетикам», —которые должны были, гуляя взад и вперед и смотря в пространство, вышивать мысленно философские узоры вокруг абстрактной темы. Резонерство — эта основа доктринерства — вредно в военном живом деле больше, чем в любом другом. Метафизика, софистика, схоластика — обиход резонера и доктринера. Это их окрестил Суворов «бедными академиками». Не тех, кто уважает знание, имеет вкус к нему и понимает его практическое место.
Загоревшийся у нас незадолго до войны горячий и нередко грубый спор на тему о нужности или ненужности определенного и характерного учения, как вести войну, и особенно бой, легко разрешается Суворовым.
Без Школы не до порога, но Школа нужна здоровая, ведущая к Творчеству, воспитывающая не меньше, чем дающая образование. Страшна не доктрина — раз она свободна, широка и отвечает свойствам народа, — а доктринеры и доктринерство.
(Вестник военных знаний. Сараево. 1933. № 4 (20). С. 5–12)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий