Эпилог спора о доктрине

Итак, довольно длинный спор о том, есть ли вообще доктрина, нужна ли она, — кончился.
Подобно тому, как некогда разыскивали в Петербурге меридиан, так недавно разыскивали доктрину, причем многие заявили, что не поверят в нее, пока им не покажут.
И как меридиан нашелся в географии, так доктрина нашлась в словарях военной истории и… отчасти в уставах. Как я уже имел удовольствие сообщить в № 72 «Русского инвалида», в словарях доктрина обозначает науку, учение, в практическом смысле — направление, имеющее целью осуществление научной системы. Если так, то суворовская наука, учение, направление есть не что иное, как суворовская доктрина; драгомировское учение — значит драгомировская доктрина.

Доктрины драгомировская и даже суворовская и наполеоновская, вообще великих полководцев и учителей военного дела, имели своим основанием некоторые неизменные принципы (отправные идеи), которым следовали величайшие полководцы мира (Александр Македонский, Аннибал, Цезарь, Густав-Адольф, Тюренн, Принц Евгений, Фридрих II). Этими принципами и на них основанной военной доктриной (учение, наука, практическое направление), как нам всем известно, прониклись и Суворов, и Наполеон. Они никогда не переставали сами изучать и постоянно другим советовали изучать упомянутых величайших полководцев. Но они же поняли, что именно в этом вечно, применимо всегда и что для их времени уже не применимо. Затем упражнялись в применении на практике, а затем уже собственными деяниями, опытом расширяли военную науку, т.е. эволюционировали доктрину, после получавшую свое имя уже от них.
Таким образом, даже признанный за величайшего военного гения всех времен — Наполеон I не гнушался следовать принципам и доктрине (учению) своих предшественников; наоборот, он учил, требовал абсолютного единства военной доктрины во всей своей армии, от всех своих маршалов, несмотря на несомненную талантливость многих из последних. Как мы знаем, единство доктрины, единство мнений не приводило армию Наполеона к разгрому…
И Наполеон, и Суворов — самые яркие выразители и проводники той или другой единой военной доктрины (собственно, одной и той же, но разно выраженной).
«Глазомер, быстрота, натиск» — чудная единая военная доктрина, так как является целым учением, наукой и в то же время направлением, осуществляющим научную систему. В ослеплении увлечения декадентствующим нигилизмом, отрицающие пользу единства военной доктрины, очевидно, не задумались над вопросом: «Возможно ли, мыслимо ли полное отсутствие военной доктрины?»
Если бы этот вопрос был задан, то ответ мог быть только один: «Немыслимо! Если есть учение, есть военная наука, есть направление, осуществляющее нa практике научную систему, — значит, есть военная доктрина».
Но, конечно, если военное дело не может быть без доктрины, то необходимо выбрать и развить одну, наиболее подходящую к духу народа, армии, времени, средствам…
Верен или нет мой вывод из целого ряда наблюдений, предоставляю судить читателю. Мне кажется, что недовольство вообще против всякой доктрины возникло благодаря инстинктивному чутью, верно, хотя и бессознательно, определившему что-то неладное в доктрине нашей армии…
Вот о чем стоило бы поспорить!.. Какая именно доктрина установилась в нашей армии?.. Но этого мы не выяснили и не выясняем. «Доктрина, шаблон!» с презрением и даже с ужасом кричим мы, чуть только заметим что-нибудь планомерное или какую-нибудь определенную систему и, как страусы, прячем голову, хотя тут же попадаем в лапы доктрине или шаблону, несравненно худшему, устаревшему, неподходящему, но давно забытому, а потому кажущемуся нам чем-то новым.
Мне кажется, что в то время, когда у всех наших соседей доктрина сознательно эволюционирует, мы во всем ищем идеалов у себя сзади, в прошедшем, и приняли поэтому как бы невольно военную доктрину 1812 года…
Доказывать правдивость этого предположения долго; ограничусь напоминанием системы военных действий с нашей стороны во время Русско-японской войны: ведь ни тогда, ни после — вплоть до настоящего времени, критика не коснулась общего плана войны и ведения военных действий; разбирали, критиковали и порицали лишь отдельные эпизодические промахи, но никто, никто не заметил странности: в 1904 году в Маньчжурии мы умышленно хотели повторить в отношении японцев наше вынужденное «заманивание» французов в 1812 году.
Большинство говорило, что мы только тогда сами начнем бить, когда нас побьют и больно чем-нибудь изобидят, например сожгут Москву. И несмотря на то что Ойяма — далеко не Наполеон и японцы далеко не наполеоновская армия, мы их стали заманивать в Сибирь.
Значит, это является совокупностью мнений армии, т.е. доктриной. Еще совокупность живучих мнений в нашей армии — это проклятое наваждение, будто мы пушечное мясо и потому должны не уничтожить врага, а сами красиво погибнуть. Право, мы не так гордились бы «Варягом», если бы он потопил несколько японских броненосцев и спасся, чем его красивою и эффектною гибелью.
Если бы Василий Рябов выполнил данную ему задачу и затем сумел бы нанести вред японцам, мы бы его не славили…
Во время войны, в трудных положениях мы сейчас же ищем эффектных жертв, которые бы напоминали нам оставление и пожар Москвы в 1812 году: во время Крымской кампании эффектная жертва — потопление флота — принесло больше вреда нам, чем союзникам… Искали жертв и в японскую войну…
Мы забросили, считаем устаревшею суворовскую доктрину, однако к русской армии наиболее подходящую и применимую (русским всегда были более по душе лихие набеги, удаль, самоотвержение, например набеги новгородской вольницы, Ермака Тимофеевича в Сибири, Суворова в Италии); твердим, что мы непобедимы только в обороне за валами крепости, в позиционной войне, в отступлении; поэтому усвоили себе доктрину Фуля и Толя и думаем и в следующие войны продолжать тактику «заманивания вглубь страны»… Считаем, что это будет тактикой наверняка…
Впрочем, это, так сказать, неполная наша доктрина, т.е. неполная совокупность мнений нашей армии. Много еще укоренилось вредных учений и направлений в осуществлении на маневрах и даже на самой войне военной научной системы (т.е. доктрины) и вот трудная, но славная задача для работающих в военной литературе: постараться выяснить и проанализировать в точности, какая доктрина преобладает в нашей армии и какая была бы нам наиболее подходящей и применимой.
Начнем же новую повесть «выяснение нашей доктрины», а старую повесть «долой единую военную доктрину» отметим словом: конец.
(Русский инвалид. 1912. № 102. С. 3)

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий