Эпоха Аракчеева

Страна росла экономически. Она естественно искала новых форм, которые и в экономической, и в политической области дали бы выход и организовали нарождавшиеся силы. Но дворянство, не находившее в себе силы стать во главе этого движения, пошло по обычной дороге отживающих классов. Вместо эволюции, оно обратилось к реакции. А реакция в политической области всей своей тяжестью обрушивается на живую мысль страны. Реакции страшнее всего, чтобы народные массы не поняли «то, что есть». Реакция поэтому вынуждена бороться со всем и со всеми, кто несет искру света массам, кто может повлиять на изменение сознания, общественного мнения трудовых элементов страны, работа которых в том лишь случае может благополучно присваиваться классом организаторов, если народ не понимает, не осознает явной несправедливости совершающегося присвоения продуктов его труда. Поэтому всякий, кто думает, кто пробует решать «проклятые вопросы» — того власть в такую эпоху должна преследовать. Власть обрушивается как на одну из областей живой мысли и на умственную работу армии, так, задумавшись над устройством победоносной армии, серьезный вдумчивый человек невольно придет к пониманию той политической обстановки в ее целом, ибо в армии, как в фокусе увеличительного стекла, перекрещиваются все нити политических влияний данного государства. В этом суть всего, что будет рассказано дальше. Для ясного понимания последующей эпохи необходимо остановить ваше внимание на тех 2 задачах, которые неизбежно лежат в основе тех соображений при создания силы и в согласовании которых, я бы сказал, на ¾ лежит возможность для армии стать оружием, совершенным с военной точки зрения. Во-первых, на военную силу всегда возлагается задача победы во внешней борьбе, например — борьба русского народа, в дружном взаимодействии всех классов, против татарского ига; во-вторых, для разрешения силой оружия задач управления страной в целях сохранения власти как господствующего класса, обычно считающего себя выразителем интересов большинства народа, для подавления, например, восстания Пугачева.

В этом задача армии. В те исторические периоды, которые мы разбирали до сих пор, в особенности эпоха Петра, а затем и эпоха Суворова, мы видим, что эти две задачи совпадали, что дворянство той поры фактически осуществляло те задачи, которые стояли перед всем народом, вводя Россию в цикл стран европейской культуры, с одной стороны, и с другой — распространяя владения России до остзейских границ, и потому как во внешней борьбе, так и во внутренней, против групп, подрывающих силы страны в стремлении к этим задачам, в дворянстве не было раскола. Армия была вся насквозь проникнута одними взглядами и стремлениями. Но это единство общим ходом развития России и примером французской революции нарушилось, и Павел I был внешним выразителем этого нового момента в нашей истории. В понимании жизни различных групп дворянства произошел резкий раскол. Политика этого императора выявила его с полной наглядностью. С одной стороны, мы видим серьезные крестьянские волнения, которые произвели большое впечатление на господствующий класс. С другой стороны, твердое решение дворян в их большинстве поддерживать прежнюю линию, имевшую в виду осуществление выгод только господствующего класса. Император Павел пытался установить некоторое равновесие этих противоречивых интересов, тем более, что разнузданность дворянства доходила до крайних пределов. В армии, например, дворянам, разорившимся от роскоши придворной жизни, давали полки для поправки дел, как тогда говорили, «на кормление». Но этого мало. Дворянская вольница при Екатерине, бывшая бесконтрольным хозяином в стране, вела государственную, а следовательно, и военную тактику приемами и методами феодальной анархии, где вся власть или большая часть ее — была «на местах» и где общегосударственный план работы, необходимо требующий централизации управления, был неосуществим.
Для установления новых организованных форм и нового равновесия классов Павел искал точку опоры вне каждой из основных общественных групп, дворян и крестьян, а в новой, им создаваемой армии. История Павла есть попытка одного человека, не опираясь на определенные общественные группы, перестроить общий порядок в государстве и в армии, с целью поднять благосостояние государства и упорядочить отношения в стране. Эта исходная точка зрения, с которой интересно подойти к деятельности Павла Первого.
Император Павел принадлежал, по-своему, тоже к оппозиции, но видел путь к исправлению недочетов нашей тогдашней жизни не через развитие общественности, раскрепощение народа и широкие либеральные реформы, а в модном тогда порядке так называемого «просвещенного абсолютизма». Подобно тому, как Петр в свое время создал себе опору для нового направления политики в лице преображенцев и семеновцев и с помощью этой опоры перевернул весь ход государственной жизни, так же и Павел мечтал изменить ход русской жизни, опираясь на штыки, и с этой целью сформировал Гатчинский корпус из людей, выброшенных из жизни, без связей, без имущества, привязанных к одному лишь императору и готовых творить его волю. И с этим войском он пошел против беспорядков и злоупотреблений дворянства. На какие же силы, сверх своего корпуса, он мог опираться? Несомненно, его реформам могли сочувствовать народные массы, но опереться на них он, по целому ряду причин, не мог. И действительно, народ в современном состоянии его развития и сознания был способен лишь на «пугачевщину», а не на организованное движение, а французская революция показала ему, что может быть даже в случае, если у народа находится организующий класс такой силы, каким была французская буржуазия. К опоре на массы Павел поэтому относился недоброжелательно; но улучшить быт народа можно было за счет помещиков. Отсюда трагическое положение царя, воодушевленного, быть может, лучшими намерениями, но бессильного. Когда вы начинаете изучать царствование Павла I с этой точки зрения, то вам становится понятным крайне нервное, даже истерическое состояние, которое овладевало им и росло все более и более, по мере того, как ему становилась ясной бесплодность его попытки…
Действительно, для того, чтобы осуществлять свои идеи и опираться на армию помимо дворянства, нужно было, чтобы армия была совершенно безгласным и бессловесным орудием. Если бы офицерство этой армии стало думать, то армия работала бы лишь на пользу дворянства; если бы стали бродить свободные мысли в солдатских головах, то армия быстро пошла бы против дворян. Павел не хотел компромисса: улучшить положение народа, но в то же время не освобождать его от крепостной зависимости; дворянство же должно было, по его мысли, поступиться рядом своих привилегий; единственным способом для того, чтобы это осуществить, нужно было, чтобы армия была в его руках орудием без воли, без мысли, исполнявшим все предсказания своего монарха беспрекословно, и при помощи армии заставить всю остальную Россию исполнять его волю. Отсюда видно, как политические силы проходят в самые тончайшие отношения в армии и как они предопределяют создание того или другого типа войск и самое воспитание армии. Если сравнить это с тем, что в эту эпоху делали Суворов, Потемкин, а ранее того Петр, которые стремились влиянием на лучшие стороны духа и человека развить в солдате и офицере сознание, самодеятельность, установить тесную связь солдата с офицером, воодушевив их одной и той же идеей борьбы за отечество, то разница покажется страшно резкой. С той высокой ступени развития, на которую армия была поднята, ее сбрасывали назад, стремясь человека обратить в мертвую машину. Политические идеи, которые Павел хотел осуществить, заставили его принять иные формы организации армии. Екатерина Вторая, опираясь на дворянство, могла верить своим фельдмаршалам, а атмосфера доверия проходила через всю армейскую работу. Павел не мог относиться к тем, которыми он себя окружил, ни с доверием, ни даже с уважением, ибо, создавая армию на началах, мною отмеченных, он был вынужден набирать людей, потерявших социальную базу, по большей части, с бору и с сосенки, без мысли, без воли и совести. Именно такие люди, по отзывам современников, и составляли гатчинские войска. Мы должны, однако, отметить в этих мерах большую историческую правду в том смысле, что таким путем Павел стремился сделать из армии тот точно работающий аппарат, централизованный и точный, которым должна быть армия. И если бы в его распоряжении была мощная группа организаторов, которая приняла бы эти идеи как свои, стала воплощать их по влечению своего убеждения, то централизация принесла бы всю пользу, которую от нее вправе были ждать, не внося искажения в военную жизнь, в боевые качества армии. Но такая группа могла бы создаться, если бы имелся новый общественный слой, новый класс, на который он мог бы опираться, интересы которого он мог бы выражать. Но этого не было, и Павел вынужден был строить новую армию насильно, против общественного мнения тех слоев — дворянства и крестьян, — из которых он создавал армию. Насилием же армии сделать нельзя так же, как нельзя ее сделать и без применения насилия. Нужно лишь, чтобы для большинства это было выражение его воли, его сознания и насилия над меньшинством. Таким образом, вместо того, чтобы опереться на тот или другой класс, Павел был вынужден для разрешения проблемы классовых отношений тем способом, который представился ему наилучшим, опереться на небольшую группу случайных, им самим созданных людей. Я думаю, что каждому из вас ясно, насколько это было невозможно и к каким тяжелым кризисам должно вести. Прежде всего это повело к резкой ломке в армии. Вместо развития самодеятельности, в самой армии начала вводиться жесточайшая палочная дисциплина, т.е. то, что делали в свое время Миних, Бирон, голштинцы и др. Началось выматывание войска на бессмысленных учениях, вахт-парадах, караулах, церемониальных маршах. Войско обучалось целый день всевозможным фокусам шагистики и ружейных приемов. На все это требовалось так много времени, что в распоряжении солдат и офицеров для размышления и сна оставалось только 5–6 часов, все остальное время войско тратило на занятия. Добивались невероятной точности в движениях, равнения; даже обычный шаг человека в 1 аршин был отменен и заменен шагом в ¾ аршина, ибо на таком шагу легче равняться и легче проделывать манипуляции и артикулы; в нашей армии начиналась аракчеевщина, влияние которой вы ощущали еще на полях сражений в Галиции и под Варшавой и которая, к сожалению, не умерла с революцией. Аракчеев появился в гатчинском войске маленьким, скромным офицером, но качества его, как идеальной живой машины, жестокого, неутомимого, исполнительного до мелочей и по-собачьи преданного своему монарху, быстро выдвинули его; он сделался комендантом Гатчины, а с воцарением Павла сделался учителем Суворова и его «чудо-богатырей». Эта личность настолько важная в истории нашей армии, настолько интересна с точки зрения военного искусства, что на ней необходимо остановиться. Аракчеев был человек неглупый, энергичный, готовый работать как машина, но совершенно презиравший человеческую личность и жестокий до того, что ему случалось на ученьи вырывать гренадерам усы; это был человек, в котором не было ничего человеческого, но исполнитель это был блестящий, из преданности монарху он готов был исполнить все, что угодно. В дальнейшем затронем вопрос о военных поселениях. Аракчеев был убежденный противник этой меры, но по императорскому указу и против своего убеждения он осуществлял их. С появлением Аракчеева в гатчинских войсках фридриховская система обучения получала талантливого исполнителя и была проведена полностью, создав кадр командного состава, который потом, с опытом гатчинского вахтпарада, пошел переучивать и, в конце концов, к 1854 году переучил победителей Ларги, Рымника и Праги.
Вот в кратких чертах то направление воспитания, которое было введено Павлом в гатчинских войсках; окруженный маленькой кучкой созданных им «гатчинцев», Павел взошел на престол и немедленно приступил к реформе армии. Свободные кафтаны екатерининской поры были сменены одеждой и обувью прусского образца. Все стало переделываться на немецкий лад. Солдат одели в лосиные штаны, заплели им косы, смазали их жиром, надели шпаги, торчавшие крайне неудобно и в сторону, прицепили букли и присыпали их мукой. Когда Суворову пришлось одеться в этот наряд, то старик пришел в полное неистовство и демонстративно на глазах императора высмеивал и новую форму, и новые порядки.
Действительно, можно себе представить, какое впечатление должна была произвести вся эта система в армии. Одновременно император Павел предпринял ряд реформ, улучшивших положение крестьян. Он сократил обязательную работу крестьян до 3 дней в неделю, запретил продавать крестьян, как животных, в розницу, сохранив продажу душ только вместе с участком земли, на котором они жили. Под влиянием этих реформ в дворянстве росло недовольство, оно захватывало офицерство — дворян — в армии и особенно в гвардии, и Павел должен был усилить свое давление на екатерининскую армию, выбрасывая из нее талантливых, но самостоятельных военачальников. Суворов вскоре оказался в опале и был выслан в село Кончанское, под надзор полиции, где он пел на клиросе и звонил в колокола. Ближайшие сослуживцы Суворова были арестованы и отстранены от всякого участия в государственных делах. Целые полки, чем-либо не нравившиеся Павлу или Аракчееву, иногда прямо с парада (Конный полк) высылались в Сибирь. Армия екатерининской поры подвергалась жестокому гонению. Вы помните блестящую плеяду военных людей этой эпохи. Я стремился обратить ваше внимание на то, что сила армии нашей была построена на большой индивидуальной работе всего командного состава и даже отчасти солдатской массы. Это была работа всего коллектива армии. Взаимное доверие всех сверху и донизу было основой этой системы. Но раз политические причины разорвали нежные нити доверия в армейской среде, то с ней и вся работа остановилась; действительно, 7 фельдмаршалов, 300 генералов и штаб-офицеров на армию в 400000 человек должны были оставить службу. Вся самодеятельность искоренялась Павлом…
Но, во всяком случае, вместо единой воли, сосредоточения власти, Павел, полный недоверия к своей армии, стремился все обезличить, лишить влияния, сохраняя лишь за собой право карать и миловать. В России, говорил он, «только тот человек, с которым я говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю». Вся самодеятельность была отнята у командиров, у них осталось только исполнение тех требований, которые ставил император в своих многоречивых приказах и уставах. Все сводилось к одной-единственной цели — обезличить войско, сделать его послушным орудием воли своего императора…
Мы видим, что характерной чертой зарождавшегося аракчеевского режима было недоверие ко всем, и к офицеру, и к солдату. Политическая обстановка властно диктовала такое направление работы в армии. Действительно, тот разрыв, который уже давно существовал между классами в России, который временно забывался перед лицом общей опасности, постепенно с упрочением положения России стал все громче и громче давать о себе знать — восстаниями и обнищанием крестьянской массы, с одной стороны, и нараставшими роскошью, самодурством, развратом, всевозможными непорядками в господствующем классе — с другой. Такое поведение господствующего класса, забывшего свою историческую роль организатора и постепенно обращавшегося начисто в эксплуататоров народа, новый император хотел исправить, восстановить нарушенное равновесие, опираясь на созданную им армию — армию, стоявшую в безвоздушной сфере, вне классов, не связанную ни с какими общественными группами.
Штыками можно завоевать царство, но опираться на них нельзя. И это правило Павел почувствовал в своей деятельности, увидев, что он никому доверять не может. Исключительный пример в истории — попытки построить армию, не давая в ней никому ни тени власти. Ни в полку, ни в инспекции, нигде и никто не был хозяином. Все были безвольными исполнителями воли Петербурга. Конечно, в суворовской армии были недочеты, случалось, что гвардейские офицеры гуляли по столице с муфтой в руках и собачкой на ленте. Но и умирать, и побеждать они умели, а зарождавшийся режим придавил в армии волю к победе, самодеятельность и начал разрушать ее настолько, что под Аустерлицем французам не потребовалось большого труда, чтобы нанести нам тяжкое поражение.
Короткое пятилетнее царствование Павла резко прорвало естественный ход развития армии, оно не могло, конечно, разрушить столь быстро результаты почти 25-летней солдатской деятельности Суворова, Румянцева и Потемкина. Поэтому и в 1799 году в Италии и Швейцарии, где сам престарелый фельдмаршал руководил военными действиями, где была спета лебединая песнь его боевой деятельности, и в 1812 г., когда национальный подъем охватил армию от мала до велика, мы почти не видим влияния «аракчеевщины». Но в тех кампаниях, когда не было этих мощных факторов, как, например, в войнах 1805–1806– 1807 гг., мертвенный дух разложения начинает охватывать командный аппарат и часто, сравнивая два таких близких периода, как 1799 и 1805 или 1807 и 1812 гг., мы не можем понять, в чем лежит причина наших неудач, поразительной инертности, бесталанности наших действий под Аустерлицем, Эйлау и Фридландом. Мне думается, что ее надо искать именно в этом начавшемся убивании живого духа в армии, которое составляет глубокую основу нарождавшейся аракчеевщины.
Прерванная первыми годами царствования Александра I и периодом тяжелых войн 1805–1815 гг., войн, закончившихся небывалым успехом 1812 г., уничтожением Наполеона, «аракчеевщина» возродилась и расцвела вновь; тут-то она приняла свои вполне развившиеся формы, когда период войн кончился, опасность внешнего врага прекратилась и государственной власти можно было сосредоточить свое внимание целиком на вопросах внутренней политики…
Когда были решены внешние задачи и армия возвратилась назад победительницей, освободившей народ от нашествия двунадесяти языков, то выдвинулись снова задачи внутренней борьбы, где дворянство имело свои цели, далеко не совпадавшие с задачами всего народа. Но армия вернулась, побывав в Германии, где такую крупную роль сыграло общественное движение, где многие виднейшие военные были членами общества «Тугенбурга», которое дало толчок к целому ряду крупных реформ в Германии. Армия побывала также и во Франции, где идеи Великой французской революции были живы в умах лучших людей. Все это не могло остаться без влияния на русское офицерство, включавшее в это время весь цвет русского мыслящего общества, по преимуществу дворян. Целый ряд молодых офицеров стал учить солдат грамоте, были устроены «ланкастерские» (взаимного обучения) школы чтения и письма. В Петербурге и Москве возник целый ряд различных военных школ, поставивших себе целью изучение военного искусства и обучение офицеров для службы в генеральном штабе. Начал издаваться первый военно-научный журнал, и появились первые научные работы на военные темы русских авторов. В армии началось умственное движение, в которое была втянута вся лучшая молодежь того времени. Таким образом, влияние эпохи войн начала XIX века было весьма благотворно и сулило яркий расцвет нашей вооруженной силе. Но умственная работа в одной какой-либо области, в данном случае военной, не может ограничиться ею.
Разбуженная мысль начинает искать ответа на все вопросы, из-за границы армия принесла запас политических идей, дававших огромную пищу уму, в особенности в столкновении с теми противоречиями, которыми была полна русская жизнь. В среде офицерства возникли кружки чисто политического характера, объединявшие сторонников «освободительных» идей, протестантов, не мирившихся с насилием и неправдой господствующего класса (к которому они принадлежали по рождению, а также имущественному положению) и требовавших раскрепощения крестьян в первую голову. Полковник Пестель, князья Трубецкой, Волконский, дворяне Бестужев, Каховский, Рылеев и другие стояли во главе этого движения; гвардейская молодежь Петрограда почти вся целиком была втянута в общество движения, известное потом под названием «декабристов», вот, боясь этого движения в армии, оглядываясь на примеры Италии, Испании и Португалии того времени, где военные заговоры играли такую крупную роль, руководящие политические круги снова отдали армию во власть Аракчеева, с целью убить в ней мысль, сделать ее снова послушным орудием внутренней политики. Снова начались гонения на военных людей и, как пишет ген. Киселев, видный деятель времени Николая I, один из немногих сторонников освобождения крестьян, «Георгиевские кавалеры были выброшены из армии и пошли торговать в винных лавках, а их место заняли штукмейстеры павловских времен, которые армию, которая составляла гордость России, зажали в тесные клещи, убив в ней дух». Началось повторение того, что я рисовал вам в эпоху кратковременного царствования Павла, когда в первый раз появился Аракчеев, но мероприятия эти еще усилились и стали еще более жестоки. Политика реакции ворвалась в армию для того, чтобы во имя порабощения всего народа убить дух в армии, а с ним неизбежно и военное искусство в нашей армии. Но, конечно, после тех подвигов, которые армия совершила, и после того, что она видела, такой поворот безнаказанно пройти не мог; лучшие люди нашей армии, воодушевленные идеями, составлявшими духовное богатство всего современного человечества, — идеями свободы, равенства и братства, отданные под власть и расправу Аракчееву, прониклись духом протеста и стали мечтать, — кружок Южного общества с Пестелем во главе, — об установлении республиканского строя и казни императорской семьи; другие кружки, как, например, Северное общество, с Рылеевым, Каховским и Калошиным во главе, в Петербурге, так далеко не шли, но возмущение во всех рядах гвардии и армии было очень велико. Все это имело следствием бунты в войсках (Семеновский полк) и кончилось вооруженным восстанием на юге и в Петербурге на Сенатской площади, в декабре 1825 года. Восстание декабристов было подавлено, политическую сторону этого движения и причины его подавления вы изучите в другом месте, здесь же нас интересует только военная сторона дела. Мы можем относиться к этому движению так или иначе, но несомненно одно, что декабристы были лучшие люди того времени, и люди, стоя в рядах армии, одержавшей победу над Наполеоном, лучше, чем кто бы то ни было, понимали, что режим, введенный в армию, не может удовлетворять прежде всего их, военных людей, ибо такой режим делал армию небоеспособной. В поисках средств изменить такой порядок в армии они быстро поняли, что корни его лежат в самом строе крепостной России. Поэтому мне не кажется удивительным, что военные люди первыми вышли с оружием в руках бороться за новый порядок. Именно армия, воспитанная в суворовском духе, в духе частного почина, любви к наступлению, где больше всего нужно участие широкой, творческой самодеятельности, живого духа всех входящих в ее состав, именно военные люди того времени должны были ранее всего почувствовать резкий перелом с 15 года, когда все живое в армии изгонялось, когда в армии наступила пора мертвой реакции, которую настоящий военный человек не мог вынести, так как она убивала армию как боевую силу.
Восстание декабристов, которое они не сумели, или, вернее, не захотели опереть на широкие народные массы, было жестоко подавлено. Ссылки, аресты и казни нанесли тяжелый удар всему освободительному движению — по дороге — нашей армии. Все, что было в ней живого, светлого, выдвинутого войной на первое место, было теперь раздавлено; их заменили флигельманы и дрильмейстеры Аракчеева; устраивались военные поселения, где люди были обезличены до того, что должны были в один и тот же час вставать, ложиться, сеять, пахать и Богу молиться.
Нам с военной точки зрения важен один момент: раз правительство защищало интересы дворянства в ущерб всем остальным группам и классам и с этой целью оно учило и воспитывало армию, то армия победителей должна была обратиться в полицейскую машину. Убивание личности в армии приводит прежде всего к тому, что воспитание армии строится на принципе: «исполнять не рассуждая». Этот лозунг сделался господствующим. Нужно отметить весьма важный факт, что внутренние политические условия, определившие новую линию поведения по отношению к армии, развернулись после 1815 года далеко за пределы России…
Для полноты обстановки, в которой развилась наша армия той поры, я должен вам отметить еще некоторые факты, которые чрезвычайно интересны для понимания дальнейшей истории нашего военного искусства. Первым из них является все более и более усиливающееся влияние в нашей русской жизни немецкого дворянства. Причина этого заключалась в том, что дворянство не имело поддержки у себя внутри страны; враждебный лагерь начинался у самого порога феодального общества, ибо нарождавшаяся буржуазия и интеллигенция были во враждебном стане; волей-неволей русскому дворянству приходилось искать союзников за границей, и этот союзник был найден в лице такой же феодальной группы прусского юнкерства с подобными же классовыми интересами и задачами. Мостиком между ними были наши остзейские бароны, которые представляли собою плоть от плоти и кровь от крови прусских дворян. Живя в России, эти люди с нескрываемым презрением относились ко всему русскому. Они прямо говорили, что они служат своему сюзерену, русскому императору, но ничего не хотят иметь общего с Россией. Но за свою верную службу этому императору они требовали дорогую плату в виде денежных наград и, что еще хуже, — влияния на весь ход русской жизни. Если вы посмотрите борьбу правительства с освободительным движением, то увидите, какую важную роль сыграло остзейское дворянство. Бенкендорф, первый шеф жандармов, Шварц, вызвавший восстание семеновцев, Рененкампф и Меллер, усмирители Сибири, Мин, Риман и пр. Всех этих людей остзейское дворянство дало правительству царя, на которое император должен был опираться в борьбе со своим народом. Влияние немцев было настолько велико в нашей армии, что Ермолов, один из выдающихся героев войны 12 года, начальник штаба I армии, командир корпуса в 14 году, во главе своих войск первым вошедший в Париж, спрошенный императором, какой он хочет награды, со злой иронией просил о производстве его в немцы.
И действительно, немцы были наиболее подходящим орудием для устройства государства так, как его понимал Николай I. Он считал, что вся жизнь страны, особенно армия, должна направиться по методам Фридриха Великого, в духе централизации, доведенной до мельчайших потребностей, руководимой приказами, исходящими от царя. Все строилось на слепой дисциплине без малейшего допуска проявления самодеятельности, справедливо считавшейся первым шагом в свободной мысли, за которой следовала критика, там уже недалеко было и до революции. Мы видим, как путем палочной дисциплины у людей отбивали охоту думать, искать какой-нибудь выход из того положения, которое создалось. Этот способ убивания духа и был причиной, в окончательном итоге, определившим тот военный развал, то падение военного искусства, с которым нам придется столкнуться не только при изучении севастопольской кампании, но и всех войн XIX и начала XX века.
Нужно отметить, однако, одну сторону «Аракчеевского» режима, без понимания которого, конечно, подвиги наших войск, нашего солдата и офицера под Севастополем, так величественно просто описанные Толстым в его Севастопольских очерках, останутся непонятными. Муштра строилась на той же твердой базе сознания народных масс, верящих, что «царь, Бог и родина» есть то великое и святое, ради чего каждый обязан жить и умереть. Именно в эту пору создался известный анекдот о том, как император Александр I и Прусский король поспорили, чей солдат лучше, и как русский гренадер по первому слову бросился к окну комнаты, бывшей в 3 этажа, чтобы спрыгнуть из него и был лишь удержан за фалды Александром, в то время как пруссак попросил сначала разрешения съездить домой и проститься с женой. У нашего солдата той поры жены не было. Он служил 25 лет, и в течение 25 лет шла его обработка; причем всех сопротивлявшихся безжалостно раздавливали, покорных награждали. Наконец, бесконечными строевыми учениями вырабатывалась та подсознательная дисциплина, которая дает такую власть начальнику над подчиненным в бою и которая отличает войско регулярное от дезорганизованной толпы людей.
Вот те 3 стороны воспитания Аракчеевского солдата, которые сделали из него ту страшную, правда, пассивную силу, о которую разбились все усилия англо-французов под Севастополем…
В результате развития самодеятельности мы видим огромный прогресс техники в Западной Европе; рядом с быстрым развитием заводской промышленности шло и развитие военной техники. Ибо состояние военной техники есть прямое отражение общего состояния технических сил и средств в стране.
Армии Франции и Англии к этому времени были уже вооружены штуцерами, т.е. нарезными ружьями, стрелявшими на 1200 шагов, в то время, как наше кремневое ружье, служившее, главным образом, для делания ружейных приемов, а не для стрельбы, с развинченными для звучности винтами и гайками, било всего на 600 шагов. Это было первое крупное преимущество, которое позволяло пехоте неприятеля вести сильный и меткий ружейный огонь на 600–1000 шагов, в то время как наши войска должны были молчать. Такое техническое преимущество не могло, конечно, сыграть решающую роль в победе или поражении, ибо решительные войска могли подойти на 100 шагов и сравнять свой недочет быстротой наступления, но, несомненно, во время этого сближения потери были велики и этими потерями оплачивался недостаток в технической подготовке. Слабость техники всегда оплачивается ценой личных потерь и личной крови. Новое оружие, которым были вооружены наши враги, провозвестник машинного оружия наших дней, стало наносить потери, совершенно несоизмеримые с потерями прежних боев, и потребовало подачи на театр военных действий такого количества укомплектования, на которое наша военная система не была рассчитана. Новое оружие было причиной, которая вызвала к жизни реформы Милютина в армии и содействовала общей перестройке жизни в царствование Александра II…
Я не указал еще одно важное обстоятельство, что наша армия, несмотря на весь гнет, давление на человеческую личность, все-таки хранила в недрах своих высокие традиции суворовской и петровской поры. Это явление заслуживает нашего исключительного внимания. Как это понять? Мне думается, что мы имеем здесь дело с одним из тех, мало выясненных явлений психологии масс, когда под влиянием инерции мысли в массах старые, традиционно создавшиеся идеи передаются из поколения в поколение, долго спустя после того, как они потеряли свои жизненные нормы, в реальных интересах народа. Но сила этого состояния сознания, общественного мнения масс такова, что подчиняясь ему, люди легче идут на смерть, чем на разрыв со старой психологией. Так, как мы определяли дух армии, ее отношение к внешним впечатлениям и то, как она на них реагирует, так этот дух войск является главной действующей силой на поле сражения. И пока живет в войске такое состояние сознания — войско сильно. Несмотря на все неблагоприятные внешние условия, дух армии, ее готовность к самопожертвованию — высокий идеализм — остались прежними; в армии была внутренняя сила и спайка, которая поддерживала наши войска даже в самые тяжелые минуты поражения. Вы увидите, что несмотря на превосходство техники, на превосходство командования, превосходство численности войска врага, наши войска представляли такое мощное сплоченное целое, которое враги могли победить, но не могли разрушить окончательно, и наша армия так до конца войны и не потеряла способности к борьбе. Эту «живучесть» духа армии, а с другой стороны, и способы, которыми он поддерживался, мы должны отметить с особым вниманием. Мысль молчала, но дух был жив. Таковы были свойства вооруженной силы России, которые были выведены на театр военных действий в так называемой «восточной» войне 1854–1856 годов…
После расцвета нашего военного искусства начинается пора упадка, причем первый этап его знаменуется расстройством аппарата управления — расстройством командного состава, при сохранении в полной пока неприкосновенности духа армии.
Краткий очерк этой эпохи позволит нам установить несколько основных выводов, крайне интересных при изучении развития военного искусства.
Характерным в рассматриваемой эпохе является: 1) сплочение большей части господствующего класса вокруг императора, которого дворяне силой своего влияния, а то и просто устранения нежелательного представителя, делают выразителем своей дворянской политики; в эту эпоху растущего недовольства крестьян и кризиса на мировом хлебном рынке эта политика должна была быть твердой, решительной и щедро поддерживавшей дворян за счет государственного казначейства.
2) Крестьянство не забыло пугачевщину. Недовольство крепостным строем было налицо и нарастало, но не было организаторов этого движения, старые же лозунги, на которых строилась как наша государственная жизнь, так и армия, были еще жизненны. Лучшие представители дворянства и развивавшейся интеллигенции, понимавшие разрыв с классом организаторов, постепенно формировали группу, враждебную правительству, и стремились к перемене государственного строя. Это вносило разложение в среду самого правящего класса и вынуждало его отнять доверие у своих агентов, которым были так сильны наши армии при Петре и Суворове.
Таким образом, обстановка, в которой жила армия Николаевской поры, характеризуется следующими факторами: твердая, мощная центральная власть, аппарат управления, лишенный инициативы, и масса, еще покорная в гипнозе старого воспитания, но с тлеющим пожаром недовольства внутри.
Между тем, выход в Западной Европе на историческую сцену буржуазии двинул мощным порывом развитие техники, 1) предъявившей все растущее требование на самодеятельность аппарата управления и 2) вовлекавшей в работу все большие и большие человеческие массы.
Первого политическая обстановка России не могла допустить, второе нарушало гипноз старых представлений, вырывая народные массы из привычной тишины деревни, втягивая ее в широкий круговорот жизни.
Таким образом, это противоречие неизбежно должно было и, как мы видели из короткого очерка севастопольской войны, действительно повело армию к поражению.
Севастопольская кампания была прямым выводом того безвременья, которое воцарилось в нашей стране и в армии после возвращения войск из Парижа, а в особенности после восстания декабристов. Режим Аракчеева, проводимый в полной мере и его преемниками, имел прямой задачей убить мысль офицера и солдата, как этот же режим ставил себе ту же задачу в стране. Силы реакции были велики, и эта задача была достигнута. Армия стала послушным орудием в борьбе со своим народом, но когда ее вывели на театр военных действий для борьбы с внешним врагом, ее несостоятельность выявилась полностью. Спавшая мысль, спавшая самодеятельность были первой причиной того, что технически мы оказались слабее противника. В армии, где нет живой военной мысли, не может быть ни командного состава, ни генерального штаба, способных проявить самодеятельность, знание дела и активность в борьбе с врагом, ибо именно эти качества и были тщательно искореняемы в мирное время. И в результате мы видим такое падение военного искусства, которое у нас после войн 1812–15 гг. кажется совершенно невозможным, совершенное неуменье управлять войсками, организовать наступление и даже расположиться на оборонительной позиции. Я уже не говорю о службе генерального штаба — этой службы, можно сказать, у нас не было совершенно. Альма, Инкерман, Федюхины высоты — все эти бои, все стычки этой войны на Крымском участке, как и на всех остальных театрах, за исключением отчасти Кавказа, рисовали унизительную картину паралича мысли и воли командного состава, поскольку они необходимы для оперативной работы. Ни ясного учета обстановки, ни смелого большого решения, плана действий, где основная идея осуществляла принцип частной победы, рисковала бы везде, кроме одной важнейшей точки, где сосредотачивались силы для главного удара. Все это отсутствовало в творчестве командного состава, выросшего из школа Аракчеева. Люди, подобранные им и воспитанные в его духе, отвечая основным запросам эпохи, иными быть не могли. Но мало того. Ведь бой и война суть явления коллективного творчества, где каждый начальник в сфере своей работы творит. Это стало особенно важно в эпоху, когда технические средства стали совершенствоваться и появился усиленный спрос на частный почин. Особенно хорошо это поняла и осуществила прусская армия этой поры; вчитайтесь в кампании 1866 и 1870 гг., веденные этой армией, вы увидите, насколько велико развитие самодеятельности. Но именно опасный для внутренней политики дух самодеятельности был особенно тщательно изгоняем из армии, и результаты этого мы видели в каждом бою. Если старшее командование не могло верно направить войска, то и самодеятельность младших начальников не была в состоянии исправить, сгладить ошибки командования. Чтобы уяснить себе правоту этой мысли, достаточно проследить постепенное введение в бой полка за полком под Инкерманом и при взятии Федюхиных высот, в то время, когда одновременный удар, несомненно, погнал бы слабого в первый момент неприятеля.
Немцы под Вертом и Шпихерном, слетавшиеся, как коршуны на добычу, на шум боя, показали, как много может дать самодеятельность на поле сражения, как она способствует сосредоточению сил к моменту атаки.
Итак, для нас ясно, насколько режим реакции, расхождения с объективно слагавшейся обстановкой в стране, разлад в самом господствующем классе разлагающе действует на аппарат управления в армии и к каким тяжелым последствиям он приводит в боевой армейской работе.
Но рядом с этим во всей этой войне мы должны констатировать удивительную твердость духа армии. В этом отношении армия не уступала войскам 1812 года, и перед этой загадкой исследователь невольно останавливается. Кн. Мещерский, известный консерватор, деятель времен Александра II и Александра III, в своих мемуарах пишет: «Неисчислимое множество личностей, полных героизма, высокого, сознательного, было продуктом великолепного николаевского царствования». Имея свою точку зрения о «великолепии» этого царствования, приведшего с военной точки зрения лишь к поражению Восточной войны, мы, тем не менее, должны ответить на этот вопрос. Почему же дух армии был так высок, что даже великий писатель нашей земли Толстой в своих Севастопольских очерках отмечает солдата, как главного героя этой драмы. Для понимания этого явления нам нужно обратиться к области психологии. Этот случай, более чем какой-либо другой, дает яркий пример поразительного расхождения объективного и субъективного моментов в отношении к данному событию, и возможность такой разницы нам, военным людям, нужно знать и учитывать. Интересы крестьянской массы были объективно враждебны всему строю самодержавия и, естественно, этой войне, ничего ей не дававшей.
Между тем, не только старики-ветераны, но и ополченцы, вновь призванные, шли на смерть с удивительным героизмом за чуждые и враждебные им интересы. В этом сказывается страшная сила духовной инерции, с которой нужно очень и очень считаться. Под лозунгом «Бог, царь и родина» крестьянин боролся в полках Петра со шведами, под знаменами Александра I в 1812 г., отстаивая независимость страны (единодушно все классы) от несчастья, представлявшегося еще более тяжелым, чем внутренняя кабала, — от иностранного нашествия. Опираясь на эти настроения, организуя дух народа рядом суровых мер против инакомыслящих и усердно подбирая людей, способных без критики повторять лозунг победы 1812 года, правительство добилось сохранения цельности настроения не только в армии, но и в массе трудового народа. Если мы добавим, что солдат служил 25 лет, что он был целиком связан со своей казармой, где отупляющим режимом его умственные способности содержались в состоянии полуатрофированном, и что современная казарма очень заботилась о том, чтобы солдата хорошо накормить, одеть и обуть, то все станет понятным…
В окончательном итоге рассмотренный период с полной ясностью утверждает один важный для военного дела вывод для подготовки армии к будущей войне: одна доблесть войск, ясно проявившаяся хотя бы страшными потерями во всех боях рассмотренной войны, не может дать победу. Одна дисциплина, без самодеятельности и знания дела, никогда не приводит к успеху на войне и лишь способна привести к страшным потерям. Второй вывод: новое оружие у врагов заставило нас выдвинуть на театр военных действий до 2 миллионов людей. Это был уже переход к массовым армиям нового времени, определенным свойством нового оружия. Но такие массовые армии уже нельзя было поставить на ноги по рекрутской системе. Нужна была полная перестройка всей военной системы, и севастопольская неудача была прямой причиной реформ Александра II.

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий