Эпоха Суворова

Именем нашего великого полководца, тонкого мастера военного дела и знатока человеческой души, я хочу назвать эпоху расцвета военного искусства нашей старой армии. Особо благоприятные условия внешней и внутренней обстановки сделали его появление возможным, вызвали Суворова на историческую сцену. Но с его смертью новые потрясения борьбы с французской революцией сохранили еще на некоторое время условия, поддержавшие военное искусство на его прежней высоте, несмотря на то, что действовали уже его ученики и сподвижники, далеко уступавшие ему в даровании. Это особенно интересно потому, что направление внутренней политики в промежутке между его смертью в 1799 г. и 1812 г. сделало все, чтобы подавить, уничтожить идеи и методы Суворова. Но на войне «обстановка повелевает», и люди не смогли нарушить то, что властно требовала жизнь.
Длинный период войн царствования Екатерины и «Отечественная война» 1812 года, разделенные коротким временем павловской реакции (с военной точки зрения; с политической точки зрения можно говорить лишь об ее усилении), представляют собой в истории военного искусства России крайне интересный период расцвета, после которого длительный период «аракчеевщины» кажется особенно тяжелым, особенно беспросветным. Эта пора расцвета наиболее ярко характеризуется деятельностью Суворова и созданной им школы военачальников. Она наполнена славой его побед, возвышенным духом его ученья, всем его ярким, благородным образом вождя, никогда ни в радости, ни в горе не порывавшим со своими офицерами и солдатами, делившим их трудную жизнь, опасность боя, обожаемого своим войском и никогда не жалевшего себя, своей жизни в трудную минуту. Обаяние личности Суворова и его духовная связь с армией будут всегда для военного человека его заветной мечтой…

Мы можем сказать, что при равной технике побеждает более сильный духом. Мы можем сказать, что при равных духовных силах побеждает тот, в чьих руках более сильная техника. Еще не значит, что при более слабой технике дух обязательно будет подавлен; духовные силы могут дать такой перевес даже слабым технически, что победа останется за ним. Такова история всех победоносных войн революции — французской, английской, голландской и т.д. Видите, насколько этот вопрос для нас злободневен. И вот именно эту мысль о превосходном значении духовных факторов в борьбе, о довлеющей роли психологии на поле сражения нужно знать и верить в великие силы духа. Не забывая развития техники, мы должны обратить внимание на воспитание духа, сосредоточить на этом наши главные усилия, развить, организовать и обосновать на этом нашу победу.
С этой точки зрения я хочу обратить ваше внимание на эпоху Суворова. Вы увидите там много такого, что давно пережито нами: в технике там кремневое ружье, в области воспитания духа там лозунг «за веру, царя и отечество». То и другое отошли в вечность, что-то вечное, не знающее времени, было живо в эту пору, и именно это характеризовало всю суворовскую полосу истории нашей армии и также всю деятельность великого «российских войск победоносца». Этот полководец не знал ни одного поражения, строил всю силу своей армии на психологических факторах, изучение методов использования которых и представляет наибольший интерес с точки зрения военного искусства…
Из малоизвестной, полудикой Московии Россия превратилась в европейское государство, с влиянием на ход европейской политики, — государство, ставшее на путь европейской культуры и цивилизации. Вы видели, что в результате большой и определенной внутренней работы среди дворянства оно достигло единодушия и путем единодушных усилий стало полновластным хозяином России, внутренняя и внешняя опасность заставила его требовать чрезвычайных усилий от населения, но заключение мира положило конец напряжению, а вместе с ним уменьшились необходимые жертвы, которые население приносило в борьбе, а вместе с тем разрядилось недовольство, нараставшее внутри страны, которое выражалось бесконечными заговорами и бунтами. Началось успокоение, победители почили на лаврах и… принялись делить добычу. Различные течения внутри формировавшегося господствующего класса, боярство, которое сохранило недовольство новыми порядками, иноземцы, которые были привлечены во время войны как техники, но сохраняли свое положение и после нее, все эти группы вели ожесточенную внутреннюю борьбу, правда, не имевшую в итоге большого политического значения, ибо каждый раз, когда та или иная общественная группа пробовала повернуть руль государственного корабля не в ту сторону, которая отвечала интересам главной массы среднего и мелкого дворянства, а также вышедших при Петре новых людей, так сейчас появлялись на сцену Семеновский и Преображенский полки, где дворяне по-прежнему служили лично, и силою их штыков политика направлялась туда, куда было угодно этому «новому хозяину жизни». Все склонялись перед вооруженной силой, олицетворявшей волю «новой России».
Эта внутренняя борьба сказалась чрезвычайно тяжело на вооруженной силе страны. Распри внутри господствующего класса неизбежно ведут к нарушению доверия, столь необходимого внутри армии. В ход были пущены сыск, пытки, суровый аппарат принуждения. В Петербурге достаточно было крикнуть на улице: «слово и дело», как сейчас же полиция по первому доносу брала человека, подвергала допросу с пристрастием, т.е. попросту мучила в застенке, с целью узнать имена воображаемых и настоящих заговорщиков. Это вопрос политики, но он тотчас же отражается на армии, как давление пара в котле на работе поршней.
Раз нет единства в государственной работе, нет единства и в армии, а раз нет духовного единства в армии, его стремятся подменить внешним безмолвием, слепой исполнительностью, и армейская политика склоняется в сторону вкоренения палочной дисциплины всеми возможными способами. В армии получают значение не люди таланта, богатые знаниями, а люди, готовые проводить эту гнусную политику «убивания духа». Лучшими исполнителями такого рода задания являлись иностранцы, особенно немцы, не связанные с Россией, презиравшие наш народ. Без особых знаний, без традиции, без любви к стране эти люди проводили в стране и армии линию, о которой я здесь говорю. Если вы прочтете переходный период от Петра до Екатерины, то увидите ряд выдвинувшихся деятелей-немцев. Вспомните Бироновщину, Миниха, Левенвольда, Голшгинцев и т.п. Это была одна из самых тяжелых страниц нашей истории. Благодаря этому мы видим упадок во всех областях армейской жизни, упадок военного искусства, дисциплины и самого духа армии. Этот период характеризуется двумя основными течениями, влиявшими на весь ход русской жизни. С одной стороны, дворянство, стоявшее с ружьем в руках в рядах гвардии и заполнявшее все ячейки аппарата управления страной — боролось за свое освобождение от государственных повинностей. Внешняя опасность, столь сильная во время Северной войны, была ликвидирована, внутри государства господство дворянства никем не оспаривалось, и дворяне стремились облегчить себе возможные повинности, которые возложила на них страшная борьба петровской поры. Сверх этого дворянство кристаллизуется в замкнутую группу, в которую доступ для людей, выдвинувшихся на службе, все больше и больше затруднялся, нарушая основной принцип, по которому Петр формировал новый класс организаторов. Он основывался на личных качествах человека, давая перевес службе над породой. Но, захватив власть, они стремились ограничить число привилегированных лиц в стране, увеличивая в то же время свои привилегии. Дворяне замкнулись от всех остальных сословий, они утвердили за собой исключительное право покупать земли, населенные крестьянами, они потребовали и получили право отпусков и льготы по службе. В 1727 году двум третям офицерства разрешили вернуться в свои поместья. В 1732 году был устроен шляхетский (дворянский) кадетский корпус, в котором дворяне могли получать военное образование и офицерский чин без прохождения тяжелой службы в рядах войск. В 1730 году служба, возлагаемая на дворянство, была из пожизненной сокращена до 25 лет. В 1760 году дворяне получили дешевый государственный кредит. В 1765 году Петр III объявил указ о «дворянской вольности», по которому дворяне освобождались от обязательной службы государству, и, наконец, Екатерина внесла прочную организацию в дворянское сословие. Раньше дворянство, находясь в полках и на службе, в этом постоянном общении находило свою организацию, когда же за дворянством было закреплено право жить в своем поместье, то возникла надобность организации по губерниям и уездам на местах, что и было сделано Екатериной созданием дворянских собраний, предводителей дворянства и выборных от дворян на различные должности и передачей фактического управления страной в руки выборных от дворян. Это первая характерная черта политики дворян после победы.
Вторая характерная черта заключается в том, что, освобождаясь сами, дворяне стремились к увеличению своей власти над крестьянством. Когда при Петре I закреплялась, создавалась известная зависимость крестьян от помещиков, то это делалось с целью дать возможность дворянам служить государству. Но по мере того, как дворянство освобождалось от службы, крестьянство, наоборот, становилось все более и более зависимым от помещиков. И в царствование Екатерины эта зависимость сделалась максимальной. Фактически крестьяне стали в положение вещи или рабочего скота. При Петре крестьянство приводилось к присяге наравне с остальными слоями общества. Елизавета этого уже не позволила, а при Екатерине каждый дворянин мог торговать крестьянами, как он хотел, продавать их без земли, порознь, разъединяя семьи и т.д. Эта вторая линия представляет для нас огромный интерес, особенно с военной точки зрения. Посошков, современник Петра, писал: «Крестьяне повинны помещику, поскольку помещик повинен государю». Ко времени Екатерины повинность помещиков государю отпала, зависимость же крестьян от помещиков, наоборот, возросла, так что положение крестьян в государстве потеряло даже и тень справедливости и стало явной, неприкрытой формой эксплуатации одного класса другим. Вот почва, на которой выросло страшное крестьянское восстание Пугачева. Историю его вы изучите более подробно в ином месте. Нас же, военных людей, интересует вот что: лозунги, с которыми двигались народные массы при восстании, находили отклик в рядах регулярной армии, которая была двинута на усмирение восставших. Как во времена великой французской революции лозунги восстания проникали через стены казармы, через все кордоны в сердце солдата и заставляли его перейти на сторону восставших. Вместе с этими солдатами переходил часто и командный состав, как это было, например, в Симбирске и Саратове. Также к восставшим примкнули и уральские рабочие, привезшие с собой артиллерию и уменье стрелять из пушек.
Движение Пугачева развивалось с необычайной силой; им была захвачена Казань, он двигался к Тамбову, т.е. весь юго-восток был объят восстанием, помещиков убивали и уничтожали поместья. Как это отразилось на армии? Перед грозной опасностью господствующий класс должен был забыть свои внутренние ссоры. Дворянство должно было обратить все силы на борьбу и для этого объединиться в организацию с единым руководящим центром. В эту пору внутри офицерства — дворян — создается единство и развивается то доверие, которого в предшествующую эпоху не было. Командный состав соединился перед лицом общего врага и мог больше доверять друг другу, чем в то время, когда его силы тратились в борьбе за власть в придворных интригах. Начальник мог быть уверен, что если тот или другой подчиненный совершает ошибку или если его постигает неудача, то в этом виновна не его злая воля, а несчастное стечение обстоятельств. Вследствие всего этого в армии среди командного состава снова явилась возможность выбирать людей не в зависимости от принадлежности к той или другой группе, к Бирону, Семеновскому полку, Левенвольду или еще кому-нибудь, а появилась возможность выбирать людей с военным талантом, не разбираясь в том, что он думает по другим вопросам, которые сразу стали второстепенными. Господствующий класс слился более или менее в одну семью, выдвинув монархическую власть — полновластного рулевого в опасном фарватере, а внутри класса появилась более здоровая, с нашей точки зрения, атмосфера, позволявшая выбирать людей независимо от всего остального. В эти дни впервые в армии был провозглашен лозунг, что «армия должна быть вне политики». Почему это так? Очень просто, потому что сильная верховная власть была единственным спасением интересов дворян.
Следствием этой обстановки было то, что целый ряд талантливых людей выдвинулся в это время. Я могу назвать крупные имена Суворова, Потемкина, Румянцева, Панина, Репнина, Салтыкова, Каменского и т.д. Из рядов армии выдвинулись ученики Суворова — Багратион, Кутузов, Платов, Тучков, Раевский и т.д., имена, хорошо известные в последующей эпохе борьбы с Наполеоном в начале XIX века. Лозунгом того времени, высказанным Екатериной по военному делу, была фраза, что «крупные успехи достигаются только силами всех: а кто умней, тому и книги в руки». Вот как великая умница, сидевшая силой штыков гвардии на нашем престоле, Екатерина II формулировала основную мысль нашей военной политики.
Если вы посмотрите через все времена и народы, то увидите, что этот лозунг был осуществлен всегда в период расцвета военного искусства. Посмотрите, что значит этот лозунг. Этот лозунг означает, что победа достигается не одним командиром, что победа достигается усилиями всех от мала до велика; мысль эта выдвигает необходимость привлечь к работе каждого человека, дать широкое поле самостоятельности для каждого, но все эти условия связать руководящей волей и умом. И тот, кто умней, тому и книги в руки.
Другим следствием, чрезвычайно интересным для нас, военных людей, было отношение офицера к солдату. Вы помните, как Петр относился к солдату. Он учил, что офицер для солдата — отец, а солдаты — дети. Петр настаивал, чтобы офицер работал вместе с солдатом, наблюдая и поощряя его. В эпоху Северной войны, когда нужно было, при угрозе внешней опасности, добиться внутреннего единства, Петр выдвинул лозунги, связавшие офицера и солдата общностью борьбы за общее отечество. Но когда внешняя опасность исчезла, тогда это было забыто. Вместо простого петровского устава стали привозить иностранные «строевые фокусы», началось избиение солдат, воровство солдатских пайков, — словом, все те непорядки, которые всегда бывают в пору, когда народные массы не контролируют своих правителей. Но когда эта опасность выросла в гораздо большей мере, чем это было в пору Петра, например, во время восстания Пугачева, тогда пришлось вспомнить заветы, которые выдвигал основатель нашей регулярной армии, и тогда возродилась система воспитания, создавшая нам армию невиданной в Европе силы…
В ту пору, о которой я буду рассказывать, с 1767 года по 1796 г., т.е. за 28 лет, Россия вела 2 войны с Турцией, 3 раза воевала за передел Польши между нами и соседями и один раз со Швецией для обеспечения нашей северной границы. Это ли не поле для развития военных талантов. Вот обстановка, в которой развертывается блестящая пора нашего военного искусства — пора, которую можно назвать эпохой Суворова.
Таковы в общих чертах основные моменты, которые характеризуют обстановку, в которой наше военное искусство могло развиться в столь блестящие формы, как взятие Измаила, польский и итальянский походы. Его определяют, прежде всего, сплоченность и однородность интересов внутри правящего класса, определявшие взаимное доверие отдельных его представителей в стране и армии, позволявшие сосредоточивать свое внимание при выборе начальника на его дарованиях (ибо его преданность делу была обеспечена), не стесняясь в этом выборе и, вдобавок, имея возможность опереться на его самостоятельность, ибо импульсы, толкавшие нас на боевую работу, со времени петровского переворота успели, с одной стороны, кристаллизоваться в совершенно определенные формы, а с другой стороны, принцип добровольчества в службе дворян, осуществимый при более трудном положении класса внутри страны, позволял иметь в армии только тех, кому военное дело было по сердцу, кто в нем видел свое призвание.
С другой стороны, освобождение дворян от обязательной службы в войсках заставило перейти в комплектование армии и гвардии к рекрутской повинности. Это повлекло за собой уменьшение политического влияния гвардии, потерявшей постепенно значение главного политического орудия, каким она была в начале и середине XVIII века; но в то же время правительство было вынуждено опереться на идеи и верования народа, ставшего основным ядром армии. Суворовская эпоха характеризуется перенесением опоры на сознание масс как во внешней, так и во внутренней борьбе. Характерно и заслуживает особого внимания, что даже во внутренней борьбе господствующий класс мог опереться на тот же лозунг — «Бог, царь и отечество», который был такой сильной базой в постройке армии для внешней войны. Исследование этого вопроса влияния этих идей на массы лежит вне пределов моего курса, но отметить мы их должны. Суворовская армия опиралась на общественное мнение большинства нации, понимаемой в старом смысле этого слова. И сила этого мнения была настолько велика, что когда Пугачев поднимал восстание против помещиков, то и он вынужден был звать людей во имя «Бога, царя и отечества». Священник был в его стане видной и почетной фигурой, и сам он принял звание царское. Жизнь в эту пору еще не создала ни новых идей, ни новых лозунгов, и построение армии на этой психологической базе находилось в очень легких и благоприятных условиях.
Таким образом, те идеи, которые зародились в «огне и буре» петровского переворота, получили к эпохе, когда Суворов выступил на историческую арену в качестве идейного вождя русской армии, ясные и яркие формы, а возникший в этом перевороте класс приобрел единство, внутреннюю спайку и проникся сознанием своих интересов. В то же время государственная идея, выражавшаяся в лозунге «Бог, царь и отечество», объединила огромное большинство народа, представляя твердую базу для организации психологии войск.
Наравне с той психологической обстановкой, которая создается соотношением сил в стране, чрезвычайно серьезным фактором, определяющим формы военного искусства, является оружие, шире — техника данной эпохи. В военном искусстве успех связан в такой же мере со средствами борьбы, при посредстве которых ведется война и бой, в какой мере экономическая и политическая жизнь связана с теми средствами производства, которыми люди располагают в данную эпоху.
Оружие было почти то же кремневое ружье, как и в петровской армии, стрелявшее хорошо на 100 шагов и плохо на 300, причем войска с собой носили 30–40 патронов и возили в войсковом запасе 20–30 штук на человека в полковых фурах. Стало быть, стрелку было обеспечено до 50 выстрелов. Артиллерия стреляла хорошо картечью на 300 шагов, а ядрами — до 1000 шагов, но, падая на землю, ядра рикошетировали и могли наносить поражение на расстояние до полутора верст.
Вот оружие того времени. Сила его была такова, что, стоя на месте и ведя самый сильный огонь, пехота и артиллерия не могли быть уверены, что противник не сможет до них дойти. Убить всех атакующих за короткое время прохождения 300 шагов было практически невозможно. Когда вы сейчас стоите с хорошо поставленным пулеметом и ведете покойный, выдержанный огонь, то уверены, что ни один неприятель до вас не дойдет: вы успеете всех убить. Конечно, при условии, если сердце пулеметчика бьется ровно, если он не трусит и не разбрасывает огонь зря. Не то было в эпоху Суворова. Решительно веденная атака всегда доходила до врага.
Страх, а не физическая невозможность обычно останавливала атакующего. Поэтому раз удалось на практике убедить войско, что сила огня невелика, то войска будут понимать, что кратчайший путь к победе, это — стремительная атака.
В смысле потерь сила оружия определялась следующими цифрами. Для укомплектования армии за время с 1767 года, когда началась первая турецкая война, и до 1795 года, т.е. за 28 лет, было взято в общей сложности у населения около ½ миллиона рекрут, причем армия к началу екатерининской поры имела около 250000 человек, а к концу — около 500000 человек, т.е. потери за все время были настолько невелики по сравнению с нашей эпохой, что никогда целая рота или полк не выходили из строя. Укомплектование вливалось в ряды войск и принимало в себя его воспитание, его идеи, его настроение. Наиболее крупным по своим потерям сражением этой эпохи было сражение Елизаветы Петровны с немцами под Цорндорфом. Наша армия потеряла около 50 %, причем на этом сражении была лишь небольшая часть всей вооруженной силы (50 т. чел.). Так что потери, которые войска несли на поле сражения, были настолько сравнительно невелики, что укомплектование, влившееся в ряды, воспринимало те идеи, те взгляды и те методы, которые господствовали в армии. Сверх того, при малых потерях и малых укомплектованиях можно было сделать службу солдата длительной — 25 и больше лет, и тем совершенно оторвать его от населения. Эта особенность имела для нас большую практическую ценность. Благодаря таким свойствам оружия в эту эпоху вы могли взять из населения некоторое количество рекрут, поместить их в казарме, затем детально разработанной системой воспитать их, привить те идеи, которые были нужны в то время. Если эта кучка людей, взятая в армию, была хорошо накормлена, хорошо напоена, одета, обута, если она не чувствовала себя постоянно оскорбляемой, если чувство справедливости резко не нарушалось, то с этой группой людей вы могли делать все, что угодно. Их можно было воспитать так, что они с чувством полной своей правоты пошли бы на подавление восстания своих отцов и братьев, как это случилось во время Пугачевского бунта. Вот что такое казарменное воспитание, вот то, чего можно было достигнуть настойчивой работой над человеком в казарменных условиях. В тех же случаях, когда были нарушаемы основные положения воспитания, т.е. когда солдата оставляли голодным, холодным, когда его оскорбляли незаслуженно, на него не обращали внимания, а еще хуже, когда к нему относились с презрением, на что особенно были падки офицеры из немцев, этого наш солдат не выносил. Я могу вам привести один разительный пример в этом отношении. В эпоху крепостного права в одном поволжском поместье был управляющим немец; когда крестьянин, бывало, в чем-нибудь провинится, то управляющий, вместо порки, сажал его посреди села на стул и привязывал ниткой к стулу. Дело кончилось тем, что крестьяне убили этого управляющего. Когда их спросили, за что они это сделали, то в ответ они сказали: «Что я, птица, что меня за ногу привязывать?» Наш народ прощает резкость, если она только идет от сердца, срыву, но не прощает насмешки и издевательства. Поэтому, когда немецкие полководцы, в типе Миниха, вели солдат на Пугачева и издевались над ними, то войска вместе с офицерами переходили на сторону восставших. Но, как общее правило, соответствующим воспитанием при соответствующем укладе жизни можно было иметь войска, настроенные так, как это нужно было для решения внешних и внутренних задач, независимо от настроения, которое в это время господствовало в народных массах. Тем более легко было, однако, вести дело подготовки армии, если пользоваться той внешней общностью лозунгов, которая тогда соединяла все классы России. Таким образом, свойства современного оружия как нельзя более облегчали работу командного состава по воспитанию армии (организации ее духа), ибо не было нужды распространять свою работу на все население страны. Усилия должны были, как и в петровскую пору, сосредоточиться на небольшой части народа — армии, где бойцы служили почти всю жизнь и где потери никогда не были настолько велики, чтобы влившиеся укомплектования могли нарушить цельность мировоззрения чести. Вся задача, подобно тому, как это было при Петре, но в гораздо более легких условиях сложившейся исторически традиции, состояла в том, чтобы обучить и воспитать армию. В этом суворовская пора резко расходится с нашим временем.
На лекциях о Петре мы беседовали о том, что дворянство, выдвинувшееся в эту пору, как организатор и руководитель русской жизни, было глубоко убеждено, и это убеждение являлось его силой, что дворяне являются творцами жизни всего народа, защищают интересы всей России. Сейчас нам это может показаться странным, как люди, владевшие крепостными, усмирявшие взбунтовавшихся пугачевцев, как они могли себе это представлять. Не задачей истории военного искусства является углубляться в этот вопрос, но я считаю себя обязанным сказать, что это было так; тогдашнее офицерство черпало нравственные силы из этого источника. Оно было убеждено, что, идя на смерть, оно выполняет основную задачу России, что оно жертвует собой во имя высокой идеи, во имя того ценного, что им казалось более дорого, чем жизнь человеческая. Эти мысли, впервые появившиеся при Петре, были тем импульсом, который двигал наш командный состав и на войне и в мирное время при подготовке армии. Живая мысль била ключом, и из рядов войск выдвинулся не только целый ряд крупных полководцев, но и организаторов. Наиболее крупным из них нужно признать Потемкина. Оставляя в стороне темную сторону его биографии, и беря его таким, каким его знала армия, мы должны сказать, что это был большой русский человек, с большим сердцем, со светлым умом, один из тех людей, которые интуитивно чувствуют настроение масс; он понимал, чего хотел солдат, куда тянуло его сердце, как оно билось, о чем думала «серая» масса. Посмотрите его реформы…
Человек, уходивший по рекрутскому набору, умирал для жизни, как покойника провожали его родные. Вот почему реформа Потемкина была направлена для упорядочения и облегчения наборов. До Потемкина рекрутские наборы носили характер случайный и поэтому особенно тяжелый. Из одних районов люди брались на службу каждый год, а другие районы оставались незатронутыми. Целый ряд районов — Украина, Белоруссия — не давали рекрутов совершенно. Потемкин постарался упорядочить этот вопрос, чтобы по отношению к каждому округу была проявлена по возможности справедливость разверстки и очереди давать рекрутов. Он распространил повинность и на Украину, и на Белоруссию, стараясь облегчить службу в коренных русских губерниях. Затем Потемкин одел солдата красиво и просто. Это кажется мелочью — одеть солдата — не все ли равно, как он одет? Но Потемкин снял с него прусский мундир, который стягивал его поперек живота, снял гетры, стеснявшие ноги, букли, которые надо было зачесывать с такими трудами, и одел солдата в простую широкую, свободную одежду. Он написал простой устав, без хитростей, без замысловатостей. В промежутке между Петром и Екатериной считалось, что солдат должен прежде всего уметь выкидывать «артикулы» ружьем (ружейные приемы). Потемкин понял, что только тот может побеждать на поле сражения, кто не смотрит на оружие, как на орудие истязания…
Потемкин хотел, чтобы солдат своим простым сердцем пошел за своим начальником, а для этого нужно это золотое сердце солдата к себе привязать. Он понимал, что целесообразность и простота ученья — это одно из мощных средств для достижения успеха воспитания, а затем и победы на поле сражения.
Солдатскую науку Потемкин старался упростить, не требуя излишней «звучности» и отделки ружейных приемов, Потемкин требовал, чтобы «ногу не били». Между тем до войны 1914–1918 года лучшие части нашей армии считали лишь того хорошим солдатом, кто умел твердо ставить ногу, и когда шел хорошо обученный полк, то кругом земля гудела. Если мерный шаг в ногу очень полезен, ибо стройность движения, одновременность его создает в массе уверенность в солидарности, сознания обученности, — словом, содействует возникновению чувства мощи, хорошо знакомого каждому, кто служил в хорошей части, то чрезмерное увлечение муштрой только забивает людей. Потемкин, который понимал настроение войск, знал, что если освободить солдата от требований, ненужных в бою, то это верный путь привлечь сердце солдата. Надо требовать то, что необходимо для победы, а ненужные детали должны быть отброшены. Затем Потемкин старался воспитать войска в духе наступательной тактики. Он учил войска ходить «вихрем» в атаку, маневрируя колоннами, уметь быстро развертывать ряды для открытия огня. Это было впервые применено в боях с турками. Потемкин, составляя устав, подчеркивал необходимость наступательного духа и уменья маневрировать. Самым решительным образом Потемкин восставал против «коснения фронта». Это все живая жизнь, и теперь эти указания ценны и для нас; вы сейчас можете выйти в запасный полк и увидите, как там «хлопают ногой» и заботятся о «коснении фронта». И вот человек, который понимал, что это неважно, а что есть что-то другое, о чем должно позаботиться, и это — дух войск и уменье маневрировать.
Вот в кратких словах те основные идеи, которые в нашей армии выдвигались вперед к тому моменту, когда на арену выступил наш великий полководец Александр Васильевич Суворов. Выдающиеся люди нашей армии после пугачевского восстания снова стали понимать, что нужно строить армию, учитывая психологию солдатской массы и психологию офицера. Политическая же обстановка и свойства современной техники позволяли, как я пытался это показать, это сделать. В этой обстановке и создалась суворовская «наука побеждать», в которой многое будет жить до тех пор, пока придется строить войско и вести его к победе…
В ту пору, в эпоху Суворова, как вы помните, живыми идеями народных масс, вокруг которых группировалось общественное мнение широких слоев народа, были: «вера, царь и отечество». И вот основная работа Суворова была направлена на распространение, популяризацию этих, тогда понятных солдатской массе идей. Как далеко мы ни отошли от того времени, от мыслей и чувств, которые воодушевляли тогда войска, но мы все же можем судить о влиянии, которое они имели на массу. Человек, который шел на смерть, знал, что ему и после смерти «там» будет хорошо, так как он идет в бой за веру, за «дом святой Богородицы». Суворов говорил: «Убьют, что на пенсию с полным пансионом, останешься живым, тому честь и слава!» Религиозный фанатизм часто бывал цементом, которым в истории человечества не раз талантливые вожди, как, например, араб Магомет или турок Сулейман Великолепный, сплачивали свои армии; они давали солдату, шедшему на смерть, счастье и спокойствие перед лицом смерти…
Вся система воспитания Суворова построена, как на базе, на развитии и углублении ясного основания, за что борется воин. Второе, что для нас чрезвычайно интересно, это стремление Суворова добиться, чтобы каждый человек, каждая часть верили в себя, в свои силы. Представьте себе двух человек, из которых один не верен в себе, нерешителен; он слаб, так как не знает, справится ли он с опасностью, которая стоит перед ним. Человек даже с очень большим умом: способный к глубокому анализу всех трудностей, которые перед ним вырастают, слаб, если у него нет уверенности в своих силах, в себе, в способности преодолеть их. Возьмите другого человека, он может быть ограниченным и менее сильным, но если он верит в себя и готов на все, то из этих двух победит, или, по крайней мере, имеет больше шансов на нее тот, кто верит в себя. Лозунг Суворова: «На себя надежность — основание храбрости», — есть также одна из основ суворовского воспитания…
Вы помните то пренебрежение, с которым Западная Европа относилась к России, с которым образованные классы относились к простому человеку, даже как мы сами смотрели на себя: «Где уж нам, что уж». А за границей говорили: «Эти русские свиньи» и прочие «неприятные» слова. Суворов никогда не относился с презрением к своим подчиненным. Человек может ошибаться, может быть охвачен случайным малодушием, но основной его посылкой было: «Мы русские, и потому с нами Бог». Лишь бы была вера в себя, а остальное приложится. Когда он приезжал в часть, роту, полк, если он замечал какие-нибудь недостатки, то вместо того, чтобы, как это делают обыкновенно суровые начальники, «пушить» и кричать, вселяя в часть мнение, что она плоха, Суворов, наоборот, делал вид, что он дремлет, и в таком дремотном состоянии проезжал мимо провинившейся части, не делая выговора; потом, призвав командира, с глазу на глаз выговаривал ему все, что думал и требовал. Это показывает, как Суворов берег самолюбие части. Если же он находил состояние части удовлетворительным, то он говорил, уезжая: «Вся ваша рота, весь ваш полк — чудо-богатыри. Спасибо, утешили старика!»…
Чувство чести — это следующий фактор, на котором Суворов строил воспитание армии. Главное условие — это твердость духа в войсках, готовность погибнуть, но не бежать, не уронить своей чести. Если вы вспомните одиночного бойца, скажем, рыцарской поры, то увидите высокое воспитание чувства чести у рыцаря. Рыцарь, который побежал перед неприятелем, потерял свою честь, такому человеку нельзя было больше показаться перед лицом своих сограждан, он был посрамлен, он был осмеян, он умирал гражданской смертью…
Немаловажным фактором в деле воспитания войска Суворов считал воздействие на честолюбие бойцов. Можно считать честолюбие одним из отрицательных свойств духа, но Суворов развивал в войсках ясное сознание, за что они борются, веру в себя, чувство долга, чести; он сверх этого стремился воздействовать на командный состав, открывая достойнейшим быструю дорогу наверх, к влиянию и славе, увлекая в его ряды наиболее подготовленных и законченных людей из солдатской массы. Это уменье опереться на естественное чувство самолюбия характерно не только для Суворова, но для всех великих полководцев, всех армий, перед которыми стояли большие задачи. «Каждый солдат в ранце своем носит фельдмаршальский жезл». Этот же принцип стремился выдвинуть и Суворов. В те времена можно было в 26–30 лет от роду сделаться генералом.
Наше тогдашнее войско характеризуется еще совершенно особенным отношением к солдату. Вспомните, что в ту эпоху в Западной Европе за малейший проступок солдата гнали сквозь строй, били шпицрутенами. И в нашей армии применялись суровые наказания, но только для дезертиров и для лиц, нарушавших основные требования дисциплины. То, что мне придется вам рассказать об эпохе Николая I, это несравнимо с тем, что было в войсках Суворова. Суворов учил своих офицеров, что нужно прежде всего воспитать уважение солдата к самому себе. В наставлениях того времени для ротных командиров говорится: солдат есть звание почетное, рядовой солдат носил ту же форму, которую носил и фельдмаршал, и ему внушалась мысль, которой Суворов особенно дорожил, которую защищал затем Драгомиров, что солдат должен уважать самого себя. На солдата возлагается важная обязанность защищать государство, он жертвовал за Россию своей жизнью, тем заслуживал общее уважение. Часовой на посту был лицом неприкосновенным. Мало того, на грубое слово он мог ответить обидчику ударом штыка. Эти факты надо оценивать с точки зрения того времени, отношение к солдату тогда и теперь нельзя сравнивать. Ведь солдат был крепостной, а офицер барин. Крепостной был вещью своего господина, которую он мог продать, купить, проиграть в карты и за малейшую провинность запороть насмерть.
Я хочу остановить ваше внимание еще на одном вопросе. Необходимость дисциплины тогда была совершенно очевидна, об этом долго говорить не приходилось. Воспитание дисциплины, созданное всем укладом русской жизни, начатое при Петре, продолжалось и при Суворове. Субординация и тогда была основой военного дела. Но что особенно характерно для Суворова, — это стремление развить самодеятельность. В Западной Европе о развитии самодеятельности стали говорить только с половины девятнадцатого века, у нас разговоры о ней возобновились только после русско-японской войны. Но эта мысль была настолько очевидна Суворову, как и Петру, что все воспитание его армии было построено на развитии самодеятельности. Суворов прямо говорил, каждый воин должен понимать свой маневр: «Ближнему на месте виднее. Я говорю направо, он видит налево, меня не слушать». 3 мая 1799 года он отдал приказ: «Местный в его близости по обстоятельствам лучше судит, нежели отдаленный, он проникает в ежечасные перемены, их течения и направляет свои поступки по правилам воинским». В то время, когда на Западе за малейшее отступление от приказа отдавали под суд и гнали сквозь строй, в это время фельдмаршал русской армии учил: «Если ближнему виднее, то меня не слушать, делать так, как обстановка на месте велит».
Вот основные задачи, которые Суворов ставил при воспитании войск. Теперь перейдем к вопросам обучения. В ту пору в Европе еще господствовал взгляд, что тот главнокомандующий может считаться мастером военного искусства, который одержал победу без единого сражения. Верхом искусства считалось занять такие укрепленные позиции в тылу противника, которые неприятель не мог бы взять и был бы вынужден к отступлению. Так должны были поступать генералы вербованной армии, у которых даже после удачных боев дезертировали тысячи солдат. Иначе обстояло дело у нас, где имелась совершенно отличная от Европы политическая база для армии.
Суворов и его друзья в то время могли выдвинуть все великое значение наступательного боя. До нас сохранился завет Суворова: «Ничего, кроме наступательного». В наши дни, для нашей армии с ее особыми качествами, этот завет Суворова особенно значителен. Ничего, кроме наступательного. Этому он учил, на этом строил воспитание, теперь посмотрите, как он построил всю систему обучения в наступательном духе… Конница рубит лишь в спину убегающего врага. Суворов это понимал и приучал своих людей к виду конной атаки, и люди начинали верить в себя и не бояться никакой конницы. Этот метод применим и к нашей армии и в наше время. Если вы приучите войска к виду скачущей конницы и покажете, что выстрел успеет раньше сразить всадника, чем конница сможет доскакать, то такая пехота кавалерии никогда бояться не будет. Этот прием Суворов часто применял при обучении своих войск.
Чрезвычайно интересна самая система обучения Суворовым его войск. Почти 150 лет прошло с тех пор, как Суворова нет, но и сейчас и в дореволюционной нашей армии можно было зачастую видеть, как дядька учил молодого солдата: поворот направо, поворот налево, учебный шаг, заученные ответы. Суворов категорически был против такой системы обучения. Он разделял обучение на две части и обучал сначала одиночного бойца и затем целую часть; он считал, что только тогда можно сделать хорошую часть, когда боец действительно хорошо подготовлен, потому одиночное обучение, то, что называлось рекрутской школой, он строго отделял от обучения и сколачивания части…
Чтобы закончить очерк суворовской науки, необходимо еще одно замечание. Вы помните, что ружье в то время стреляло на 100 шагов со скоростью 1–2 выстрелов в минуту; попасть в цель было довольно трудно, и Суворов справедливо говорил: «Пуля дура, штык молодец, пуля может обмишулиться, штык никогда». И вот начальник, который знал, что «пуля дура, штык молодец», вводил «систематическое обучение прицельной стрельбе и заставлял солдата выпускать не менее 30 пуль в год так, чтобы каждый солдат понимал, чего можно требовать от своего ружья. Он воспитывал войско в наступательном духе, учил их атаке и в то же время обучал войско стрелять для того, чтобы даже несовершенную технику того времени можно было использовать полностью. Вот та система, при посредстве которой русские солдаты превратились действительно в «чудо-богатырей», не знавших поражения.
О Суворове сохранилась масса анекдотов. Это был большой чудак, который прекрасно понимал психологию масс. Он прекрасно знал, что масса легче усваивает то, что ударит ее по воображению. Часто он применял странные способы, чтобы внушить ту или другую мысль. Так, он желал привить войскам нелюбовь к отступлению, и для этого прибегал к ряду воспитательных мер. Например, стоит часть, кто-нибудь случайно вылез вперед. Нужно выровнять строй. Обычно выравнивают, осаживая назад того, кто вылез вперед. Суворов никогда этого не делал и не позволял делать. Один человек выдвинулся вперед, по этому одному человеку выравнивалась вся часть, иногда целая дивизия. Ни один человек, ни целая дивизия не могли отступать, никогда, ни при каком случае, не было никаких упражнений, никаких обучений на отступление… Вот в коротких словах та система воспитания, которая на базе, созданной народной психологией, на настроениях правящего класса и состоянии техники, организовала духовные силы нашей армии и создала ту страшную силу, про которую Наполеон, столкнувшийся с ней, воскликнул однажды в восхищении: «Русского солдата мало убить, надо прийти и повалить». Армия, опиравшаяся на силу исторической традиции, организованная тонким психологом, понимавшим, как никто, душу массы, оказалась той силой в Европе, которая одна только могла победить полки французской революции и которая долго еще, даже внутренне разлагаясь сама, была опорой всей европейской реакции.
Методы и приемы, которыми это было достигнуто, были, действительно, замечательны, мы видим прежде всего дисциплину, опирающуюся на широкую базу сознания масс, не забывая необходимого момента насилия, мы видим, как внимание массы фиксируется на лозунге, взятом из глубины народного верования, создавая каждому бойцу, даже в момент величайшего напряжения, в смертной опасности яркую точку, красивую веру, что смерть его нужна, что она не будет забыта, что даже после смерти его ждет блаженство.
Сила армии поднималась постоянным ростом веры в себя, веры в свою мощь, настойчивым обучением технике военного дела, втягиванием в трудности боевой жизни. Выдвигались и воспитывались свойства, повышавшие боеспособность войск: чувство чести в офицере, чувство долга во всех. Сила армии опиралась не только на покорную исполнительность масс, организуемых единой волей вождя, но на самодеятельность, на знание дела, на частный почин каждого. Немаловажное отношение к психологии войск имеет отношение командира и массы, и тесная духовная связь между ними, переходящая в трудную минуту, перед лицом смерти, в боевое товарищество офицера и солдата, сплачивает полки, давая командному составу силы и возможность действительно руководить боем, не теряя управления даже в самые трудные минуты.
Наконец, все, кто изучал военное дело, знают, какую психологическую силу имеет наступление; как вращение поддерживает волчок, стоящий на одной ножке, так наступательный порыв поддерживает дух войска в самые трудные минуты, когда душевное равновесие колеблется. Тот, кто хочет взять от своих войск максимум сил, должен приучить их к наступлению. Именно в этом и воспитывались наши войска. И армия народа, еще 100 лет тому назад пережившая позор столбовского мира со шведами и взятия Смоленска поляками, обратилась в армию «чудо-богатырей», первую армию тогдашней Европы.
Таким образом, суть суворовского воспитания заключалась в том, что он стремился развить человека в человеке, готовность жертвовать собой во имя идеи. Он стремился опереться на активные стороны духа человека, разбудить его самодеятельность, веру в себя, честь и долг и направить их в нужном направлении. Идеализм, сознательность, активность были главные силы, действие которых он стремился вызвать.
В его обучении мы видим прежде всего глубокое уважение к наступательному образу действия — способу, к которому всегда прибегал сильный духом. Его уважение к наступлению выражалось в том, что он учил войско наступать, учил по приемам и отдельного человека и целые дивизии, учил по приемам на плацу и в поле боя с тем, чтобы в самой технике наступательного боя не было ничего нового и войскам в бою оставалось лишь повторить то, что они хорошо разучивали в мирной обстановке.
Отметим также, что, как ни слаба была техника современного оружия, Суворов глубоко понимал ее значение и стремился взять от нее все, что она могла дать.
Глазомер, быстрота и натиск были его любимой формулой на каждом учении. Посмотрим теперь, как этот мастер и тонкий психолог-воспитатель, умевший, как никто создать вооруженную силу, как он вел эту силу на театре войны и поле сражения… Отечественная война отделена от эпохи, когда непосредственно действовал Суворов, резкой чертой реакционной — в военном смысле слова — деятельности Павла I, впервые выдвинувшего на историческую сцену Аракчеева; но по духу, по тому, что виднейшие деятели 1812 г. были учениками и соратниками Суворова, по той блестящей деятельности, которую они развернули, особенно в области проявления инициативы и наступательного порыва, я считаю, что 1812 г. является, несомненно, частью суворовской эпохи. Эта кампания является интереснейшим, с военной точки зрения, эпизодом в длинной цепи борьбы армий, живущих силами исторической традиции, в данном случав армии русского дворянства, достигшей своего расцвета, и армии, рожденной в пламени гражданской войны, — армии французской революции.
Отечественная война в истории нашей вооруженной силы была последней страницей суворовской эпохи, когда здоровые жизненные течения, выработанные в этот век блестящих военных деятелей, столкнулись с течениями, принесенными к нам из Пруссии политиками, искавшими способа сделать из армии слепое и послушное орудие для целей гражданской войны. Кроме того, в военную жизнь этой поры вплелось еще третье течение: передовые люди нашей армии были невольно захвачены мощным размахом военного творчества, славой титанической борьбы, которую в это время вела французская армия, выдвинувшая целый ряд выдающихся вождей, выдвинувшая Наполеона.
Изучая эту эпоху, мы видим три совершенно определенные группировки в армии. Мы имели суворовскую школу начальников с такими людьми, как Кутузов, Багратион, Раевский, Платов, Тучков, Дохтуров и др. Эта школа командного состава, воспитанная в войнах с турками, поляками, в итальянском и швейцарском походах, была, прежде всего, проникнута ясным пониманием русской действительности и армии, любила солдата, верила в силы России. В ней жил яркий дух суворовского, стремительного наступления, готовности идти на риск, на жертву, понимание, что такое самодеятельность и уменье применять ее. С другой стороны, мы имели сторонников немецкой доктрины, методизма, прусской палки и муштры: Аракчеев, Шварц, Пфуль, Винцегероде, Армфельд и ряд других подобных им недоброй памяти начальников, жалких академиков, говоря словами Суворова, на войне зачастую трусов, каким был Аракчеев, бессовестных зверей и мучителей солдата в мирное время, которые во фридриховской палке капрала видели весь смысл военного дела. Наконец, в лице таких людей, как Барклай-де-Толли, Ермолов и др., мы имели 3-ю школу военных людей, находившихся под влиянием французского военного искусства. К этому же течению принадлежал и основатель нашего генерального штаба — Волконский. Вот те три основных течения, которые наметились в русской армии после убийства императора Павла, бывшего ярким сторонником немецких идей и проводником их в русскую армию…
Поражение под Аустерлицем заставило немецкое течение и влияние несколько потускнеть, но — увы! — «аракчеевщина» имела слишком глубокие корни в политической структуре нашей страны, и немцы были только оттеснены, но не уничтожены ни Аустерлицем, ни даже Иеной, где знаменитая фридриховская армия рассыпалась, как карточный домик, под ударом армии, созданной жизненными силами Великой революции, мы увидим, что дальше, что даже самый план войны 1812 г. был составлен офицером прусского генерального штаба Пфулем, перешедшим на нашу службу, — план, не приведший нас к полной катастрофе только потому, что исключительная доблесть войск и командиров сумела спасти армию из того тяжелого положения, в которое ее поставило, ошибочно построенное на предвзятой идее, стратегическое развертывание.
Рядом с немецким влиянием, под впечатлением громовых побед французов, мы стали многое заимствовать и у французов; но не только слава побед должна была влиять на наших военных; во Франции в эту пору совершался перелом в области военного искусства, а именно, переход от линейной тактики — тактики, составлявшей неразрывную принадлежность вербованной армии, где нет и не может быть доверия к рядовому бойцу, к глубокой тактике; впервые проблески ее мы можем усмотреть в борьбе Соединенных Штатов Америки за свою независимость, но полный и яркий расцвет ее имел место во французской армии Великой революции.
Под французским влиянием мы также отказалась от линейной тактики и приняли, во-первых, глубокое построение из цепей и поддерживающих их резервов, и, главное, ознакомились и приняли идеи глубокой тактики, дающей возможность наиболее полного и глубокого применения принципа частной победы на поле сражения.
Не менее интересный перелом произошел в системе нашего управления войсками в мирное время, где коллегиальная система была заменена единоличным управлением военным министерством…
Соотношение сил в начале кампании 1812 г. было настолько не в нашу пользу, что, казалось, полное поражение должно ожидать Россию. Мы имели всего 240000 человек против 600000 французских и союзных им войск. Но Россия, подчеркиваю, в ее целом, как правители, так и трудовые массы, не хотели быть покоренными. Татарское иго и Смутное время научили нас, что независимость есть величайшее благо, и Россия, согласная терпеть рабство огромной части населения внутри, пошла на величайшие жертвы для сохранения внешней своей независимости. И вот началась борьба, казавшаяся, быть может, такой же безнадежной сначала, как борьба с татарским нашествием или со шведами…
Быть может, ни один другой бой в нашей истерии, кроме Куликовского побоища, не дает примера такого потрясающей силы сопротивления и удивительной самодеятельности всего командного состава. К концу боя мы потеряли 40000 человек, т.е. около 40% армии, французы потеряли 30000 человек. Благодаря плохой службе генерального штаба весь наш артиллерийский резерв, около 300 орудий, поставленный у села Псарева, был забыт, и лихой начальник этого резерва генерал Кутаисов, выехавший лично на разведку, был убит, а с его смертью об орудиях забыли и вспомнили только на следующий день.
В результате дня наша армия по всему фронту отошла назад от половины до полутора верст, но вполне сохранила боеспособность и порядок и настолько была в руках своих начальников, что стоял даже вопрос о продолжении боя на 27 августа.
Только выяснившиеся страшные потери заставили Кутузова принять решение: отходить. Сопротивление нашей армии в этот день было настолько велико, что Наполеон, потеряв свыше 25 % состава своей армии, приказал из предосторожности отвести войска на ночь с захваченных русских позиций назад к Шевардину. Поле сражения на ночь было очищено обеими сторонами.
Когда ночью «считать мы стали раны, товарищей считать», т.е. Кутузов пришел к заключению, что дальше бороться нельзя, без риска потери всей армии, что надо отступать…
Наполеон занял Москву, разместился со свитой в кремлевских дворцах, а население подожгло Москву с 4 сторон и оставило город в таком виде на произвол врагу. Такого примера история еще не знала. В этом положении прошел месяц. Из 800000 чел. французской армии, перешедшей Неман, в Москву прибыло не более 100000 человек, которые каждый день таяли все более и более, разбегаясь на грабежи и дезертируя. Между тем Кутузов отвел в тарутинсклй лагерь 80000 человек, которые каждый день усиливались прибывавшими подкреплениями. В то же время характер и значение нашествия иностранцев определялся для широких масс народа все яснее и яснее; они усваивали его так, как я излагал это в начале этого очерка, и народные массы сами вставали на защиту страны, образуя партизанские отряды; народное восстание совершенно подрывало работу коммуникационной линии французов. Мелкие отряды уничтожались, фуражиров и дезертиров убивали. Положение французов становилось очень тяжелым. Великая армия таяла, в то время, как наши войска становились сильнее день ото дня, находя опору во всех слоях и классах России. В октябре месяце настал переломный момент, который ожидали Барклай и Кутузов. Наша армия стала в действительности и начала сознавать, что она сильнее французов. В конце октября Кутузов впервые попробовал перейти в наступление: под Тарутиным атаковал авангард Мюрата, захватив пленных и оружие. С этого момента начинается катастрофа у Наполеона…
Мне хочется обратить ваше внимание еще на один очень красивый пример частного почина, имевший место во время операции под Малым Ярославцем. Когда Наполеон начал наступление по Калужской дороге, то наперерез ему, для того, чтобы дать время сосредоточиться всей армии, в качестве авангарда был послан корпус Дохтурова. Но, давая задачу, Кутузов неправильно указал ему направление движения, в результате чего корпус Дохтурова шел навстречу Наполеону, и его удар не мог привести к тем результатам, которые от него ждал Кутузов. Из доклада партизана Долохова Дохтурову удалось точно сориентироваться в обстановке и узнать о действительном направлении движения Наполеона. Не ожидая никаких новых приказаний, Дохтуров, по собственному почину, переменил направление движения своего корпуса; ему действительно удалось до прибытия Наполеона занять Малый Ярославец и задержать настолько, что наша армия успела подойти и окончательно остановить движение французов на юг. Французы были вынуждены в результате этого маневра повернуть на старый путь, по которому пришли, — на Смоленскую дорогу. После ряда тяжелых боев, в тяжелом зимнем походе — параллельным преследованием наша армия вытеснила французов за пределы России, а в течение 13-го, 14-го и 15-го годов окончательно довела до конца свою задачу полного уничтожения Наполеона…
После грандиозной борьбы, в которой создалась армия дворянской России, наибольший интерес для исследователя представляет суворовская эпоха, эпоха расцвета нашей дореволюционной армии, совпавшая с борьбой, которую Россия выдержала с французской революцией. Психология нашей армии базировалась в это время уже на силах исторической традиции, национализме, и наша армия стала той главной силой, при помощи которой европейская реакция уничтожила французскую армию, выросшую в пламени гражданской войны, и подавила самые остатки революции. Характерно, что в предшествующий из рассматриваемых периодов — петровский, наша армия, сама вышедшая из социального переворота, до известной степени армия революции, сумела выполнить свои исторические задачи и победила твердую армию шведов, армию национальную, сильную своими традициями. Попробуем остановиться с большим вниманием на этом вопросе и установить причины такой победы русской армии над французской.
Мы установили прежде всего, что ко времени появления Суворова на исторической арене государственный порядок окончательно закрепился, и господство дворянства, замкнувшегося в своей среде, приняло твердые, определенные формы. Кроме того, начавшееся в народных массах, но еще не захватившее лучшие части дворянства движение заставило его сплотиться вокруг общего знамени — престола. Наконец, в представлении широких масс еще не было иной концепции государственного устройства, кроме того, который выражался лозунгом — «Бог, царь и отечество»; «недостатки механизма» этого строя народные массы чувствовали, стремились их исправить, часто даже кровавыми восстаниями, но сама идея в ту эпоху все же сохраняла все свое обаяние.
Это внутреннее единство всего народа, охватывавшее все классы, характеризующее эту эпоху, — я говорю, конечно, об основных линиях, а не о деталях, иногда очень существенных, — было той базой, на которой строилась мощь нашей вооруженной силы суворовской поры и расцвет нашего военного искусства. Характеризуя обстановку с военной точки зрения, нельзя не отметить влияния целого ряда победоносных войн, создавших традицию военной славы, укреплявших части, создававших авторитет командному составу и оправдывавших тот ряд недочетов, который неизбежен в каждой армии.
Посмотрите, как эта обстановка влияла на силу армии. Идейное единство и боевая традиция победы давала войску удивительную силу духа, твердость и базу для прочнейшей дисциплины, опиравшейся хотя, быть может, не вполне осознанно, на самые глубокие основы духа бойца. Внешним выражением этой твердости являлись начальники и вожди этой армии, комплектуемые во всей среде командного состава по преданности делу и по личным достоинствам, а не по партийной принадлежности, ибо дворянство, господствующий класс был духовно един и партий в эту пору в армии почти нельзя было наметить. Мы видим во главе армии людей такой силы духа, как Суворов под Требией, Измаилом и в Швейцарском походе, как Багратион под Шенграбеном и Бородиным, или Кутузов в Тарутине и Филях. Легко действовать вождю, когда он чувствует, что в нем, как в фокусе, сосредоточивается воля к победе сотен тысяч бойцов его армии. Дух армии был опорой вождям, и сила духа вождей давала выход, выявляя настроение массы, часто неявно осознанное даже ею самою. (Это та часть мнений Толстого о жизни, которая представляется мне глубоко верной).
Отметим, однако, что дворяне — командный состав, организаторы армии, были в этот момент действительно первыми, лучшими солдатами, дававшими личный пример в каждой трудной минуте похода и боя.
Нельзя перечислить имена генералов, сложивших свои головы или раненных на поле брани; Суворов, Кутузов, Багратион, Каменский, Тучков видели смерть в каждом бою. В одном Бородинском бою было убито и ранено 22 генерала на нашей стороне; войска чувствовали их присутствие в трудные минуты, привыкли верить не только их искусству, но и их товарищеской солидарности перед опасностью, перед смертью.
В этой обстановке и выросла та школа воспитания и вождения армии, которая сделала ее первой силой современной Европы. Опора на сильные стороны человеческого духа, сознание целей борьбы, чувства долга, чести, самодеятельности, не оставляя без внимания честолюбия, эти факторы создавали нравственную мощь армии, давая возможность вождям с таким совершенным боевым аппаратом создавать блестящие образцы военного искусства.
Явный учет реального соотношения сил, активность, частный почин, уменье воздержаться при невыгодной обстановке и, наоборот, поставить все на карту, когда шансы победить имелись налицо, понимание превосходства наступательного образа действий и уменье рядом чисто технических приемов (как то: темп работы, обучение наступательному бою), внимательной подготовкой операции, в которую вовлечены все, от мала до велика, организовать дух армии, соединить все ее сильные стороны и нейтрализовать слабые — все эти приемы, которые в своем кратком курсе я мог только наметить, давали неизменно победу нашим знаменам. На этой общей обстановке выявился талант Суворова, по размаху, настроениям и тенденциям он, несомненно, творец новых форм, а не борец лагеря реакции, каким он был по рождению и воспитанию. И эти-то стороны делают его деятельность особенно интересной нам, перед которыми стоит задача создания новой армии.
До тех пор, пока люди будут вынуждены вооруженной силой отстаивать свою точку зрения, часто свое право на жизнь, до тех пор Суворов, великий мастер войны, его заветы, его примеры будут служить незабываемой школой военачальникам, особенно тем, которым приходится иметь дело с русским офицером и солдатом. И отметим, что в той обстановке внешней и внутренней политики идеи Суворова, явившиеся синтезом, наиболее ярким выражением опыта и настроения эпохи, имели целую обширную группу единомышленников в армии и учеников после его смерти. Прежде всего, суворовская школа, развивая идеи, положенные в основу нашей армии еще Петром, выявила, что главное на войне есть дух человека, который в окончательном итоге решает победу или поражение. Несмотря на то, что Суворов и его друзья жили в эпоху наивысшего расцвета крепостного права, что уже и в то время немецкая школа проводила в нашей армии взгляд на солдата, как на животное, пушечное мясо, наша армия, наоборот, строила силу своих «чудо-богатырей», воспитывая, развивая человека в человеке. Суворов стремился дать солдату ясное понимание высокой цели, во имя которой он вел на смерть, стремился дать ему идеал, более дорогой, чем жизнь. Он внушал ему веру в себя, он стремился создать ему человеческие условия жизни и сблизить его с офицером в тесном боевом сотрудничестве, подавая сам пример простоты жизни, братского, гуманного отношения к подчиненным. В воспитании же командного состава он проводил еще одну идею — развитие самодеятельности, частного почина.
Отметим, что все эти идеи совершенно не были знакомы современным армиям Европы, в этом отношении Суворов и наша армия опередили Европу без малого на полстолетия. Эти идеи, путем особой системы приемов, особой техникой, он сумел сделать жизненными, такими, что каждый рядовой начальник, пользуясь ими, обучая таким способом войска, мог добиться нужных делу результатов, воспитания духа войск. В этом еще мало понятый секрет его науки. В этом, мне кажется, суть, главная основа его деятельности.
Другая идея, которая проникает всю школу Суворова, это явное, исключительное предпочтение, которое Суворов отдавал, а с ним и основное течение среди его современников, сотрудников, учеников, наступлению в стратегии и тактике. В наступательном духе шло все обучение и воспитание армии, в наступлении были проведены все лучшие походы, одержаны наиболее громкие победы этой эпохи как против турок и поляков, так и против лучшей армии современной Европы, армии французской революции. Стремительное наступление, не останавливающееся ни перед какими преградами и опасностями, захватывавшее в своем бешеном темпе свою армию, даже союзников, таких, как австрийцы, вносившие смятение в психику врагов, не представлявших себе возможности ни такой быстроты движения, ни такого напора.
Но наступление Суворова не было безрассудным, неосмотрительным наступлением «во что бы то ни стало»; это не было «бегство вперед», но при всей своей стремительности оно было всегда строго методическим, в наполеоновском смысле этого слова, с новым учетом реального соотношения сил, выбором важнейшего объекта действий и направления операционной линии, готовностью в решающую минуту, а не тогда, когда в этом не было никакой надобности, все поставить на карту, готовностью риска и постоянной заботой обеспечения своей коммуникации. В тактике его наступления были всегда наступлением, технически разученным, образом действий, известным войскам, который он преподавая своим войскам в поле, по приемам, разучивая его технику во всех подробностях.
Все это, не только рассказанное на словах, но и подтвержденное всей его боевой деятельностью, в которой он не знал ни одного поражения, составляет для каждого военного «науку побеждать», изучение которой оплатится сторицей в трудные минуты решения на войне, в бою.
Совокупность всех этих данных дала нам победу над армией французской революции, а именно духовное единство всего народа, без различия классов, жизненность господствующего класса, тесно дававшего талантливых организаторов и самоотверженных вождей, примыкавшего в своей идеологии, в своих действиях к тому, как сложилось в то время народное мнение; расходясь объективно с интересами народа, дворянство действовало в направлении, субъективно признаваемом правильным общественным мнением большинства народа, выделив блестящий по военному таланту, твердости духа и способности к частному почину командный состав, умевший технически правильно разрешать вопросы, вернее сказать, разрешать их с наименьшим числом ошибок.
Эти данные создали армию такой мощи, что все силы, которые могла сосредоточить французская революция к этому времени, были недостаточны, чтобы ей противостоять. Это нам нужно ясно понимать, ибо именно эти сильные стороны составляют теперь силы армии главного нашего врага на континенте — Франции, от столкновения с которым будет, вероятно, зависеть в окончательном итоге судьба русской революции. И для того, чтобы устоять в этой борьбе, которая неизбежно нам предстоит, нам нужно внимательно изучить борьбу армии Суворова с армией Великой французской революции. Быть может, выводы мои не всем покажутся убедительными. Я хочу лишь, чтобы на факты, сохраненные нам историей, каждый будущий офицер ген. штаба обратил серьезное внимание и учел их, обдумал самостоятельно и составил свое мнение.

Запись опубликована в рубрике Статьи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий